Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 68)
Глава 20
Ольстер Орхейс
Там, где величественная река Бофор собиралась с силами из двух рукавов в один и вливалась в залив, проживал в небольшом поместье Ольстер Орхейс. Он приходился ярлу Бардену, хозяину Филонеллона, дальним родственником, праправнуком его брата, уже с тысячу лет как сгнившего в черной земле. В отличие от своих могучих родичей из племени филлонейлов Ольстер был вполне себе миролюбив нравом и меча из ножен не обнажал, доколе его совсем уж не допекут. Спокойный, вдумчивый, — он всегда поддерживал род Тастемара в память о далеком прошлом, когда ему доводилось обитать у своего родича и соседствовать с Перепутными землями. И хотя Ольстер за тысячу лет успел пожить и в Глеофе, и в Гаивраре, и даже в почившем Астерноте (нынешней Имрийи), но Филипп все равно рассчитывал на его поддержку.
А вот гвардейцы, отбившие за долгое путешествие свой зад, рассчитывали прежде всего на отдых. Не жалея ни их, ни коней, ни себя, Белый Ворон умудрился добраться по размытым дождями дорогам в Бофраит всего лишь за месяц. Добрался он туда, однако, обляпанный с ног до головы грязью, с промоченными и уже давно прелыми вьюками, по которым расползлась гниль. Одного дизентерийного гвардейца пришлось оставить в городке Трастен из-за выпитой в грязном озере воды, второй вывихнул руку, поскользнувшись, а третьего сморила какая-то сыпь, и он теперь ехал на хромающей лошади, почесываясь.
И вот когда вдали показалась река Бофор, подле которой у небольшой рощицы находилось поместье Ольстера, все солры радостно выдохнули и приободрились.
— Слава Ямесу! — зашептал довольно Хортон, один из них. — Отдохнем, поедим. И погода дряная-то, не дело это — в сезон Лионоры пускаться в такое странствие. Кони грязи по седла набрали.
— Тише ты, — шикал в ответ Гортый. — Значит, так надо, коль едем!
— Так там, на севере, в Стоохсе, Глеоф остался буянить. Почто ж мы его там оставили? А вдруг вернемся, а Брасо-Дэнто — уже не наш? Куда ж наш господин-то прыти дал?
— Умолкните, оба!
На двух гвардейцев прикрикнул капитан Лука Мальгерб и бросил взгляд на едущего впереди графа. Его отец, старик Рэй Мальгерб, перед отъездом шепнул ему, кем является по своей природе их хозяин, и потому Лука понимал — их всех прекрасно слышат, а все услышанное мотают на ус. И, действительно, едя на добрых тридцати васо впереди, граф вдруг обернулся и посмотрел в хвост растянувшихся вереницей всадников. Все мигом захлопнули рты и втянули голову в плечи. Кто-то зачесался, страдая от грязи и вшей. Вид у всех был грязный-прегрязный.
Наконец, показалась трехлучевая развилка. Однако вместо того, чтобы поторопить коня к ясеневой рощице, которая стояла облаченной в золотую листву, Филипп замер. Вскинув ладонь, он отдал приказ остановиться. Затем вслушался, склонил седую голову. И вдруг выхватил клинок из ножен.
— Слуги остаются здесь! Отряд — копья готовь! За мной!
— Копья готовь! — отозвался громким эхом Лука, надевая шлем.
Солры достали притороченные к седлу копья и пустили уставших лошадей рысью. Перед верховыми вырос пригорок, на котором лежали поваленные давеча ясеньки, а уже из-за него долетали звуки битвы: ржание коней, лязг оружия и крики. Филипп шенкелями сдавил бока своего вороного, требуя от него найти в себе силы для стремительной атаки, и понесся на вершину холма, петляя вдоль уложенных бревен. За пригорком открылась окруженная кустами и ясенем поляна.
На поляне шел жаркий бой. Порядка полусотни человек с копьями и дубинами кидались на обороняющихся, которые прикрывались обозами. В центре сражения, подле телеги с мебелью, на коне сидел рыжебородый, полный мужчина в кольчуге. Он люто размахивал длиннющим мечом, двуручным, да размахивал играючи, опрокидывая наземь раскроенных надвое противников. Те пытались сбросить его с коня в грязь, но толстая лошадка хрипела и скалилась, однако била мохнатыми копытцами и врагу не давалась.
— За мной! — крикнул Филипп. — Убить нападающих!
И он пустил коня по пологому холму в гущу битвы. Филипп вошел в нее, крутясь в седле и раздавая сильнейшие удары клинком направо-налево. Нападавшие закричали, обернулись и увидели верховых, пусть и грязных, пусть и уставших, но в полных доспехах, на хороших конях и с оголенным оружием.
Рыжебородый у обозов вскинул голову и довольно осклабился, сверкнув клыками.
— Филипп! — закричал он. — Дружище! Вот кого я не ожидал увидеть!
Рассмеявшись и смахнув пот рукавицей, Ольстер поддал толстенькую лошадку, на которой сидел, и перешел от обороны к нападению. С воинственным криком на Хор'Афе и старом филлонелонском, который уже был давно не в ходу, он с новой силой начал рубить неприятелей. Теперь настала их очередь защищаться. Воздух задрожал от звона мечей, от ломающихся копий и хрипов лошадей. Одного солра стащили с седла и забили до смерти дубинами, а другого, на которого уже навалились трое, спас Лука Мальгерб. Он храбро протаранил конем толпу, растоптал одного пешего врага и прикрыл гвардейца, пока тот не запрыгнул в седло.
— Они отступают! — закричал Лука. — А ну добьем их, братцы!
И гвардия вместе со слугами рыжебородого Ольстера понеслась вслед за убегающими, утопающими в грязи. То тут, то там свистели удары, пока наконец над полянкой не возобладала тишина. Затем и ее прервали крики победы. Сорок три трупа неприятеля стали грабить, бросив их затем, голых, на радость воронам и чертям, в то время как своих похоронили под ясеньками. Со стороны Филиппа убили только одного солра, а у Ольстера Орхейса полегло больше двух десятков слуг.
Помещик Ольстер, этот миролюбивый детина, соскочил с мохнатой лошади, уложил двуручный меч в обоз и сгреб своего товарища в медвежьи объятья, от которых тот, впрочем, даже не поморщился.
— Ох, Филипп, дружище! — улыбнулся он широко, от уха до уха.
— И тебе здравствуй, друг. Вовремя я, видимо, явился?
— Не то слово. Удружил так удружил!
— Чем же ты не пришелся по нраву местной знати?
И Филипп склонился над убитыми, чтобы рассмотреть нашивки с гарпией в трех лентах — герб барона Бофровского.
— Расскажу в дороге. Вижу, ты ищешь отдыха, как и твои люди, но нужно как можно скорее покинуть Бофраит, а там уже и заночуем где-нибудь да передохнем. Только дай моим слугам поесть. Уведи своих людей из рощи на время.
Когда Филипп по-молодецки запрыгнул на коня, из груди всех солров вырвался невольный стон отчаяния и усталости. Кони их развернулись и, меся грязь, уныло поплелись назад, пока слуги Ольстера Орхейса, будучи все вампирами, устроили на поляне пиршество.
Чуть погодя из рощицы медленно выехали с десяток повозок с лошадьми, запряженных цугом. Посуда, мебель, ковры, гобелены — все это, промокшее из-за недавнего проливня, тащилось на север, где уже зрела зима. Филипп подъехал к Ольстеру, стремя в стремя, оглядел того и увидел, что рубленые раны под высоким воротником помещика — старые, не из этого боя. Часть прислуги, пешей, идущей вдоль обозов, тоже была ранена не сегодня: у кого-то были замотаны руки, кто-то плелся с пробитой головой.
— Это не первое нападение? — спросил Филипп.
— Да, не первое, — отозвался помещик на Хор'Афе. — Атаковали двумя ночами ранее полсотни голодных и охочих до наживы псов во главе с двумя шакалами, жаждущими нечто большее. Ох, тяжело, Филипп, очень тяжело стало в последнее время. Магия и демонический язык проникают сюда с Юга, и все более людей сведущи в том, что мы не рождаемся бессмертными, а становимся таковыми.
Помещик тяжко вздохнул.
— Доселе я платил дань местному барону Бофровскому, как платил ее и его предкам. Но власть сменилась, и на эти земли пришли ученые люди с Юга. Предоставили свои услуги сначала барону, потом, с его ведома, и местному королю. Оно, как обычно бывает, стоит узнать, что ценность можно прибрать к рукам, так сразу появляется много охочих на нее. Так и ко мне стали проникать поначалу засланцы, разнюхивающие, обыкновенный ли я вампир иль нет. Затем, разузнав все у слуг, они перешли к более активным действиям.
Ольстер усмехнулся и пригладил рукавицей пышную, огненную бороду.
— Звали меня сначала к барону, а когда молва дошла и до дворца, то и к королю. Приглашали, мол, по-дружески. Затем требовали явиться в столицу по неуплате налогов, якобы для разъяснения. Дубоумы! А чуть погодя, Филипп, вломились ко мне посреди ночи два рыцаря, Олшор де Башелью и Жедрусзек де Башелью, с полусотней рубак. Они, дескать, местная власть, потребовали сначала громким словом, чтобы я пошел с ними, потом попытались силком утащить из дома. Моих тогда полегло с два десятка, но мы их почти всех забрали! Не стал я уже дожидаться, когда в мои владения придет целое королевское войско. Сам понимаешь…
— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?
— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно меня звал к себе, чтоб я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервульфов. Те отчего-то осмелели, стали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю ему, а я же все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.