Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 67)

— Здравствуйте, — тихо сказал он. — С кем… С кем имею честь встретиться?

— Граф Филипп фон де Тастемара, — улыбнулся сдержанно гость.

И Генри, удивившись в край, подскочил с дощатой койки и тут же подал ему руку.

— Надо же! Вы здесь! Я так рад с вами познакомиться, ваша светлость! Белый ворон! Наслышан о вас, о ваших битвах и богатстве края. Я никогда не был в Солраге, но, дивные земли, судя по рассказам… Пышные нивы, мудрая порода воронов, гнездящаяся на острой скале у Брасо-Дэнто, и вороньи всадники!

— Да. Я тоже рад познакомиться, Генри. Я хочу пообщаться с тобой.

— Так садитесь. Подвиньтесь, пожалуйста, больной!

И Генри плюхнулся назад, на край койки с раненым охотником, жадно слушающим весь разговор, и похлопал рукой по свободному месту. Филипп от такой простоты даже растерялся. Увидев смятение на лице графа, Генри, а точнее, уши у него, оттопыренные и большие, вспыхнули пунцом.

— Да что же это я… Давайте вон на ту койку сядем, пустую.

— Я хочу пообщаться с глазу на глаз. Пойдем прогуляемся, Генри.

— Ах да, простите!

И Генри, вскочив, поплелся за стремительно удаляющимся Тастемара. Когда он попал в главную залу, молитвенную, то осенил себя знаком Ямеса и негромко бросил служительнице, что скоро вернется. Отчитавшись, он нагнал Филиппа, стараясь поспевать за его энергичным шагом. Граф шел к берегу, минуя растянувшуюся цепочку идущих к реке и от реки женщин с тазами. Вот они вдвоем преодолели невысокую каменную оградку, прошли малую рощицу из берез, и Филипп замедлил шаг, чтобы не набрать на сапоги грязи.

— Вы, наверное, к господину Хиамскому явились? — улыбнулся стеснительно Генри. — Так его, увы, нет. Уехал в Глеофию проверять подразделение.

— Понятно. Да, я хотел поговорить с ним, заехав по пути следования к товарищам, — сказал Филипп. — Но раз Ярвена нет, то познакомлюсь с тобой. Как ты, привык к новому телу?

— Да. Так-то почти пять лет прошло, господин… Поначалу мучила сильная жажда, и приходилось господину Хиамскому покупать в тюрьме для меня по два-три смертника в месяц. После года стало проще, и я спокойно смог посещать храм. Сейчас служу господину Хиамского, а когда его нет, то нахожу занятия при храме. Молюсь сам и помогаю тем, кто молится единому отцу нашему.

Филипп нахмурился, рассматривая сияющее лицо Генри. Уж слишком тот ему напоминал Уильяма: простотой, чистотой души и отсутствием злых помыслов. А то, что Генри был добряком, читалось на его челе. И судьба у них обоих столь схожа, думал граф. Оба лишились родителя в раннем возрасте, оба — из простых, но умных и трудолюбивых. И если исключить, что Генри — вампир, и срок его жизни удвоен, то и возраст у Уильяма и Генри одинаков, ибо Генри примерно шестьдесят лет, что в переводе на человеческий возраст — около тридцати. Оба они настрадались в свое время, оба склонны к самопожертвованию, разве что пошли они разными путями. Из-за кельпи Уильям отрицает все божественное, и оно не укладывается в его образ жизни, в то время как Генри не видит себя без служения. Эта их поразительная схожесть Филиппу совсем не нравилась. Генри же, увидев, что Белый Ворон так пристально разглядывает его, засмущался, и его уши снова вспыхнули багрянцем.

— Так что же, обо мне да обо мне. А как вы, господин Тастемара, поживаете?

— Неплохо. К тебе заезжал Горрон де Донталь пару лет назад?

— Ах, великий Элрон Солнечный, правитель почившего Крелиоса! — вспыхнул Генри, радостный от того, что ему довелось пообщаться с таким великим существом. — Да, был! Они долго толковали с господином Хиамским, запершись. Меня тогда отослали.

— Когда он был?

Генри задумался.

— По весне 2151 года, кажется, незадолго до дня Аарда.

— И о чем вы беседовали с Горроном?

— О разном. Элрон Солнечный… Он…

— Сейчас его зовут Горроном. Не стоит упоминать деяния прошлого.

— Да, вы правы! Господин Донталь тогда посидел со мной, мы много беседовали о смысле бытия, о моей жизни. Элрон… То есть господин Донталь, кхм. Он — очень интеллигентный вампир, я таких встречал нечасто. Очень деликатен! И благодаря дару мнемоника весьма сведущ в медицине, был знаком даже с моими книгами о целительстве. Я вообще очень рад, что мне выпала такая честь оказаться среди вас, достойнейших!

— После тебя куда Горрон направился?

— На Юг, ваше сиятельство! Деталей не говорил, поэтому точно не знаю. Якобы его поездка связана с поручением самого господина Форанцисса. Но не того я полета птица, чтобы совать свой нос в такие дела, сами понимаете.

Филипп еще немного порасспрашивал Генри, этого простого мужчину, сохранившего в свои, как оказалось, шестьдесят семь лет юношеское умение удивляться и восторгаться по-детски. Два старейшины провели у берега реки, наблюдая за пробегающей мимо ребятней, суетливыми женщинами, занятыми рыбаками, пару часов, до полудня. Генри поведал всю свою жизнь, и с каждым сказанным словом графу казалось, что говорит он с копией Уильяма, разве что еще более наивной и простодушной. Тот же взор, та же вежливая манера речи. И Филиппу становилось не по себе, что два дара в одинаковом возрасте получили столько два похожих друг на друга мужчины. Встреться Уильям и Генри друг с другом, они бы точно завели дружбу, найдя много общих тем, думал напряженно граф.

— Так ты сейчас, получается, целиком на содержании Ярвена? — спросил Филипп.

— Я… Да, увы, господин Тастемара. Я не беру с нищих за лечение ничего, а богатые платят, но они ко мне захаживают не так часто, так что, выходит, моя деятельность, как любит выражаться господин Хиамский, убыточна и бесполезна. Да, господин Хиамский выплачивает мне немного даренов ежемесячно, и его швеи обшивают и меня. Но я стараюсь не досаждать господину. Право же, он занятой вампир, деловитый, и умеет считать деньги.

«Да, деньги он точно умеет считать», — усмехнулся про себя Филипп, разглядывая неказистый табард целителя. На тканях для Генри явно экономят, а он позволяет с собой так обходиться из скромности, считая, что заслужил и так слишком много. Кого-то это Филиппу напоминало, и граф нехотя и горько усмехнулся, почесывая обросший густой щетиной подбородок. На душе у него разлилась печаль, которая сменилась волнением. Зачем эти двое нужны Мариэльд?

Филипп еще недолго рассматривал Генри, скользил взглядом по скромному одеянию, лишенному украшений, кроме браслета, плотно сидящего на запястье и обхватывающего его. Он вполуха слушал целителя и думал, что делать.

Целью поездки Филиппа был сбор доказательств. Да, доказательства все были нематериальны, но графу достаточно и их: разговора с императором Кристианом, а теперь еще и с Листонасом, который подтвердил финансовые взаимоотношения Ярвена Хиамского с Ноэлем.

Теперь в планах у графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, чаще — против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают, стыдясь. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить все внутренности перед Летэ — лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы понял, что Мариэльд — вероломна. Лишь бы помог вернуть Уильяма до того, как планы касаемо него приведут в исполнение.

Наконец, Филипп кивнул, сосредоточенный, и поблагодарил Генри за приятный разговор.

— Передавай Ярвену мои приветствия, — сказал он.

— Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю, когда — не мое это дело…

— Хорошо. Прощай, Генри. И, пожалуйста, будь осторожен.

И Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало его призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках городка Аутерлот-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли те слухи, которыми оброс граф? Он, по словам многих, — безумец, болван и упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.

И когда Генри шел с этими терзающими его душу мыслями о том, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув — мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, потому что питал к банкиру очень теплые чувства, то со временем браслет будто бы вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.

Право же, Генри привык к побоям, к боли — это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? А как объяснить потом то, что вторая отросла заново?

И Генри терпел и терпел, хотя боль с каждым разом словно усиливалась. И так, ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, он пошел, пошатываясь, к храму.