Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 69)

И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его от этого порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил.

— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших их по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не ты на коне скакал, а конь — на тебе. Да, стало быть, дела мировые!

И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств как таковых у него не было, лишь догадки. Да если бы и были, то не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся на то, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную, всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и стал помогать вытаскивать осевшую в лужу подводу. Наконец, Ольстер осторожно заметил.

— Да, дружище, я соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности, следующие друг за другом — никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!

— Ольстер, боюсь, что здесь не простая продажа дара.

— Отчего же? Я имею опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.

— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.

— И сколько же составляет ее годовой доход?

— Больше полумиллиона в даренах.

— Охо-хо-хо, — удивился искренне Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако ж мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку — чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение относительно этого. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос. — Воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла: ветрами, мхом, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты же помнишь свою молодость?

— Не без этого, друг мой. Воспоминания о великой реке Брасо, рвущейся из гор в низовье, к моему поселению Алмасу, о разлитых лугах, о скачущих по воде кельпи, о поющих в камышах русалках. Как не помнить… Все стоит перед глазами, и в памяти образ свеж. Только протяни руку…

— И часто ты стал вспоминать прошлое, Филипп?

— Весьма.

— Вот. То-то же! Значит, постарел ты душой сильно. Не зря говорят, что если все больше начинаешь оборачиваться назад, чем смотреть вперед — это старость подступает.

И Филипп устало улыбнулся, ибо он действительно вернулся памятью в годы молодости, когда его волосы были еще цвета вороного крыла. Ольстер тоже откинулся на заднюю луку седла и улыбнулся, пригладил рыжую бороду. Она у него была пышной, цвета осенней листвы, а не как у ярла Бардена, который к моменту передачи дара уже успел поседеть.

— Вот и Летэ, Филипп, — продолжил Ольстер. — Он был тогда горяч, как пламя, а не как сейчас — кусок льда. И в его старой памяти, изможденной годами, пылает образ молодой Пайтрис, верной спутницы и любимой женщины. Он не видит в ней ссохшуюся кожу, ввалившиеся глаза и когти. Когда он смотрит на нее, он видит свою молодость, и ее, еще любящую и любимую, скачущую рядом с ним. И в Мариэльд он прежде всего видит жену своего друга, женщину, которую он тоже любил.

— Я понимаю о чем ты, Ольстер. Знаю, это будет тяжело.

— Поэтому, Филипп, мой тебе совет. Оставь это… Ты не сможешь переломить память старика Летэ. Пусть течение времени само раскроет планы Мариэльд. Мы все не без греха. Много ли ты знаешь о Горроне? А о Теорате? А обо мне? А ведь многие из нас, я уверен, были готовы в свое время перейти на сторону Теух — и Летэ это понимает, поэтому и верит одной только Мариэльд из-за ее жертвы.

— Я не могу это бросить. Я чувствую острую необходимость разобраться. Мы родились в этом клане, Ольстер, и мы обязаны защищать его.

— Защищать клан… — и Ольстер махнул рукой. — Признайся, на самом деле это все из-за мальчика, да? Право же, твои воспоминания о мертвом сыне, тот трагический случай, который произошел, когда ты только обратился в Старейшину. Именно поэтому это так запечатлелось в твоем сознании. Но мальчику-то на это все равно, Филипп, он живет своей жизнью.

— Да, я знаю.

— Так отпусти его… Он пошел своей тропой жизни. Пошел добровольно, пусть его и повели за руку, но и он не препирался. Он сам вполз на лошадь и сам последовал за Мариэльд.

Граф обратил к своему товарищу полный решимости взгляд.

— Ольстер, вы были связаны с Летэ после войны напрямую. Я прошу вас. Попробуйте его убедить хотя бы выслушать меня. Я хочу испить Гейонеша и передать ему свою память.

— Филипп, я понимаю, что ты от меня хочешь — я не дурак. Но он не увидит ничего в твоей памяти.

— Я видел силу демона, он говорил о Мариэльд.

— Летэ сам придумает ей оправдание, — усмехнулся Ольстер горестно. — Филипп, они, Древние, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право же, как же хочется сдохнуть уже после двух-трех сотен лет, когда все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, — они цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за тростинку. Ибо они друг для друга напоминание, что они все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?

— Правит, — вздохнул его собеседник.

— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?

И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого мальчика, а человеческого.

— Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, — качнул головой Ольстер. — Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за мальчика, раз уж дочери твоей осталось так недолго.

— Не каждый младенец доживает до зрелости.

— Но ты чувствуешь, что этот-то доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Но если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет ей другого.

— Время покажет, — холодно отрезал граф.

Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое, низкое небо, вздохнув от того, что таким небо будет у него над головой в Филонеллоне весь чертов год.

— Что ж, мой друг, — сказал он. — Ты ищешь поддержки. И я окажу ее тебе, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп, возрастом лишь в полтысячи лет? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы — и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву. Ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.

— Ольстер, послушайте…

— Не пытайся меня переубедить, Филипп. Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.

— Хорошо, друг мой… — блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.

— Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, не дожив до передачи дара буквально чуть-чуть.

— Четыре? — Филипп помнил, что буквально с пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.

— О да, мальчик Феолноро, я его подобрал, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил уж было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и попав удачно топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?

Тот смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил.

— Я так стремился жить в тепле, меж ясенек, но уже вот три сотни лет я в вечных разъездах, ибо не умею я жить на юге со своими северными нравами. И вот я возвращаюсь, не знаю, навсегда ли, в Филонеллон. Как жили мои предки. Честно, я устал жить, ибо дерьмо это бытовое меня достало, люди осточертели, хочу я в сыру землю, что для меня стала матерью. Но сдохнуть не могу. Совет требует по закону, чтоб я наследника воспитал, но наследники мрут, как мухи.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, Ольстер. Ведь ни один мой предок не дожил до шести сотен лет, — улыбнулся Филипп. — Но, боюсь, что не в этом дело, и не потому я так настойчив. Моя жизнь действительно подзатянулась, но мне пока рано уходить… Тогда, три десятка лет назад, я размышлял, не передать ли дар одному из моих приемных детей, но не смог.

— Подожди, подожди… И смирись с тем, что случилось. А провидение уже само пошлет тебе ответ. Ты уже наигрался с правлением, как в свое время наигрались и мы. Потому что я помню, как сотню лет назад тебя волновали лишь цифры, посевы, кони, налог и война, а теперь это тебе и в голову не идет. Если судьба решит, что тебе пора — ты уйдешь.

Обозы вместе с солрами волочились на север, и спустя четверо суток, заляпанные грязью и усталые, они все покинули пределы Бофраита и прибыли в Глеоф. Там беглецы заночевали на постоялом дворе «Золотом мече», выставив охрану. Но Ольстера более никто не преследовал, потому что барону тех земель донесли о неудаче слишком поздно и след помещика затерялся.