Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 60)
— Ну что-то же он говорил? — не отступала Барбая.
— Ничего не говорил, — буркнула травница. — Кто ж знает этих гулящих мужиков, милочка! Я его за руку не вожу! Забыл он уже о тебе. И правильно сделал, между прочим…
— Галь не гулящий, нет-нет! — вмешался Момо. — И не забыл! Я… Я его племянник, к слову. Так, тетушка Карцеллия, спасибо вам. Все, забирайте тарелку. Вы там на площадь собирались!
И Момо очень живо подскочил с кровати. Потом только он вспомнил, что на нем лишь спальная рубаха, пусть и длинная, и вдруг ни с того ни с сего засуетился. После его слов дородная Карцеллия кивнула, согласившись, и поднялась. Она обошла Барбаю в дверном проеме, нарочно толкнув ее широченным бедром, и исчезла с миской и ложкой в руке в коридоре.
— Ты… Вы проходите, проходите, проходи, — засмущался Момо, и краска радости разлилась по его веснушчатому лицу. — Вот сюда садись!
Барбая прошла в комнатушку, оглядывая ветхие, облупившиеся стены, щели размером с палец, дешевые отрезы материи, выкройки на столе и огромный слой грязи, покрывавший это. Она присела в кресло, ойкнула и достала из-под попы подушечку с иголками, которую вечно по рассеянности туда бросал Момо. Во взгляде Барбаи разлилась скука, но она замерла в ожидании ответов.
— Так где Галь? — нетерпеливо спросила она.
— Галь? Ну, он… Это мой дядя… Он… Он пока занят!
— А когда будет?
— Не знаю. Не вставай, не вставай, Барбаюшка. Куда же ты идешь?
— Я тороплюсь, — пожала плечами прачка. — На площади будут вешать. Хотела позвать Галя. Раз уж он сам ко мне не ходил. Но коль его нет…
— Мы можем вдвоем сходить! Я… — Момо вмиг перестал чувствовать боль в боку, и показалось ему, словно выросли у него за спиной крылья. — Я тоже пройдусь. Долго лежал, знаешь ли. Надо пройтись, вот!
Барбая скользнула презрительным взором по немытым космам Момо, его некрасивому лицу, еще в чем-то детскому телу: вытянутому и с узенькими плечами. Прачка поморщилась от тоненьких усиков над губой юноши, фыркнула и поднялась из кресла.
— Да нет уж, спасибо! — заявила она.
Но Момо, не слыша, уже натягивал легкие чулки и, морщась, крепил их ремешками к поясу на талии. Затем с трудом надел шаровары. Он, закрыв дверь на ключ, заковылял за стремительно удаляющейся девушкой и догнал ее уже на улице.
Барбая, оглянувшись, нахмурилась, но шаг не ускорила. Ей пришла в голову мысль, что если она будет плохо обращаться с племянником Галя, то Галь на нее обидится. Но, право же, думала прачка, до чего же нескладный этот племянник — ни красоты, ни стати дяди. Уродец, одним словом. И взгляд, как у коровы.
Момо догнал Барбаю и, со страстью разглядывая ее тонкую талию, округлые бедра и высокую грудь, постарался взять ее по-свойски под руку, как привык. Они так часто гуляли под рожковыми деревьями у прачечной ее двоюродного дяди. Он любил гладить ее шершавые, покрасневшие от работы руки, целовал их, припадал к ним губами. Однако прачка, возмутившись, лишь вырвалась и отодвинулась.
— Кстати, меня зовут Момо!
— Ну и что с того?
— Так ты не забывала о своем любимом Гале?
— Почему я должна забыть о нем? — спесиво ответила Барбая.
Пара слилась с толпой, которая рекой потекла в сторону Западной площади. Солнце уже высоко встало над Элегиаром. В улочках колыхалось удушливое тепло — начиналось лето. Ярко пестрели красные бугенвиллии на магазинчиках. Где-то впереди мелькал белый чепец тетушки Карцеллии. Она проталкивала своим пышным бюстом толпу.
— Барбаюшка, дядька мой может надолго исчезнуть, — начал снова Момо. — Он порой так и исчезает, на недели или месяца. А вот без него ты как вернешься домой?
— Не твое дело.
— А кто тебя проведет до Фортьевых прачечных? Или брат твой смог устроиться здесь в кузнечный цех на Кожевенной улочке?
— Я сама дойду!
— Опасно же.
— Не твое это коровье дело. А откуда про брата моего знаешь?
— Дядька рассказывал, — улыбнулся юноша. — Но я это к чему… Время темное сейчас, Барбаюшка. А ночью упыри только и успевают с тракта народ тянуть. Куда же тебе одной? Скушают. Давай я тебя проведу домой!
— Вот еще, фи, — с раздражением отозвалась прачка.
И Барбая нахмурилась, раздумывая, как бы избавиться от этого прыщавого, наглого мальчишки. Один его вид внушал ей презрение. В это же время Момо глядел на нее с немым восхищением, чувствуя, как счастье наполняет его только от того, что она рядом.
— А дядька твой ничего мне не оставлял? — спросила через время Барбая. — Колечка там какого-нибудь, гребешка аль заколочки?
Момо с грустью вспомнил утерянное колечко, которое, вероятно, выскользнуло из его рук в тот день, когда напали убийцы. И качнул головой, сказав пристыженно:
— Не оставлял, Барбаюшка…
Наконец, показалась площадь. Она уже заполнилась людьми и нелюдями. Толпа в ожидании смотрела на пока еще пустой помост, над которым тихо покачивались петли виселицы. На другом помосте, окруженном волшебным щитом, уже восседали роскошно одетые консулы, многие из которых были в масках.
Момо, зажав бок, почувствовал, как тупая боль растеклась вглубь, и попробовал приподняться на цыпочки, чтобы разглядеть правителей. Все-таки нечасто увидишь такое, ибо торжественными казнями люд не баловали. Обычно аристократы вешали своих же в господском районе. Здесь на площади они появлялись изредка — только по великими праздникам и событиям. Видимо, сейчас было одно из них.
Любопытный юноша стал разглядывать сначала короля Морнелия Слепого, лик которого укрывал платок, и его отпрысков, сидящих тут же. Затем остановил свой взор на величественной королеве Наурике Идеоранской, которая утопала в пышных одеждах, обнажающих только ее круглое белое лицо. В народе говорили, что она прекрасна, как лебедь, даже несмотря на свои сорок лет! Однако Момо, привыкший к особам его возраста, счел, что королева не стоит отпущенных в ее сторону хвалебных отзывов. Ему она показалась безвозвратно старой, как кажется старой, дряхлой и готовой к прыжку в могилу всякая женщина старше тридцати лет, когда предстает перед юношей.
Оторвавшись от благочестивого облика королевы, Момо стал смотреть на важных консулов в креслах.
Вот с краю сидел нахохлистый ворон в мантии — Кра Черноокий, радетель над казной и сводом законов. Лоб и клюв его украшала золотая сеточка. Рядом с ним Момо увидел консула в черной маске в виде коры платана. Изящные его руки укрывали символы веномансеров, и юноша догадался, что это — королевский веномансер Дайрик Обарай.
Справа в воздушных, будто пышное облако, одеждах разлегся в кресле человек в маске старика. Его окружали маги. Значит, архимаг, с придыханием решил Момо, который чувствовал страх перед демонологами. Великий Абесибо Наур, Ловец демонов! И Момо на всякий случай отвел от него свой взор, боясь, что могущественный владыка над магией вдруг выделит его среди толпы.
Сбоку от архимага восседала высокая, крепкая фигура ладно скроенного мужчины в доспехах. Лицо военачальника Рассоделя Асуло укрывала маска волка, ибо он был оборотнем.
И тут Момо пошатнулся. Пошатнулся он от того, что увидел Юлиана. Тот находился прямо за советником, и рука его по-свойски покоилась на спинке его кресла. Советник что-то говорил ему, ибо его взор был обращен назад и губы шевелились, а Юлиан, склонившись, кивал и соглашался.
Сегодня вампир был одет куда богаче обычного. В добротных шароварах, с обшитой древесными орнаментами пелериной, с шапероном с длинным отрезом, обвившимся вокруг шеи шарфом — он стоял без страха среди грозных фигур на помосте и после беседы с жутким советником стал переговариваться с каким-то важным пузатым магом, стоящим чуть поодаль.
Но Момо испугало даже не то, что слуга Иллы Ралмантона оказался не просто его слугой, а приближенным. Нет, он в ужасе смотрел прежде всего на Барбаю. Уж не заметила ли она, что ее возлюбленный стоит на площади?
Однако тут гулко запели трубы. Под одобряющий глас толпы с севера по широкой мостовой подъехала подвода. Из нее стражники вытолкали копьями трех нагов: двух молодых и одного старого. Тела их были жутко изуродованы, а у Шания Шхога так и вовсе отсутствовал один глаз после «не очень деликатных допросов» советника. Следом за нагами из повозки достали уже почти сгнившее тело, в котором нельзя было даже опознать: мужчина это или женщина. Тело водрузил на спину смуглый раб и потащил его к виселице, хотя трупу эта виселица уже ничем более страшным, чем то, что с ним уже произошло, не грозила.
Облаченные лишь в рубахи наги с понурым видом поползли по лестнице к виселице с завязанными за спиной руками. Сломленные, униженные и покалеченные.
Стража подталкивала их к помосту, в то время как консулы переговаривались между собой. Архимаг напряженно смотрел на истлевший труп, на шею которого демонстративно стали накидывать петлю, придерживая.
Момо не сводил взора с прачки, но она еще не заметила Юлиана. Надо срочно что-то делать. Иначе все пропало!
— Барбаюшка, — дернул ее за рукав юноша. — Пойдем отсюда!
— Совсем глупый, что ли?
— Ну пошли.
— Я только пришла!
— Там Галь вот-вот вернется, как чувствую. Барбаюшка!
На помост к трем согнувшим спины нагам и одному мертвецу вышел вестник. Он откинул красивым жестом черный плащ с золотым древесным рисунком, развернул свиток, и звонкий голос наполнил площадь, забитую простонародьем. Барбая отмахнулась от юноши, как от назойливой мухи.