Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 59)
— Нега? Ты говоришь о ней, о магии?
— Да. Негой ее назвали шиверу. А магией — поздние народы. Но для нас это прежде всего — Мать. Поэтому мы не любим, когда и так истонченное тело Матери раздражают заклинаниями, срывающимися с человеческих губ. Они рвут ее и терзают, как псы, якобы зовя ее на языке детей, пока она не исчезнет, исполняя их молитвы. Раньше наша Мать была океаном; затем стала бурной рекой, разлившись по новому миру. А теперь она — только разбросанные озерца, между которыми мы бродим, прячась в телах, чтобы не уподобиться гримам.
Дождь промочил насквозь две фигуры посреди ельника. Император дрожал от холода, однако продолжал говорить, а его слова, мягкие и вкрадчивые, пытались проникнуть в сознание графа Тастемара.
— Филипп, — сказал он. — Ваше бессмертие, столь легко передаваемое с помощью знающих Хор'Аф демонологов, до сих пор при вас только благодаря мне. Я — та сила, что сдерживает южную экспансию. И лишь моими стараниями южане не идут на Север, а их жадность и златожорство еще не разорили святилища. И пока я лежал отравленным, ты ощутил гниль моих советников на себе. Как быстро они продались югу, да? Тебе невыгодно идти против меня. Я — твой союзник. Я — последний заслон перед тем, как твой замок сожгут южане, обступив его войском в сотни тысяч душ; как твою любимую дочь Йеву схватят и потащат к демонологам, которые, помаявшись, все-таки вырвут дар из ее тела; как Совет Старейшин падет перед натиском златожорцев. Отпусти меня, Филипп. Я и так сказал тебе много больше того, что узнавали охочие до знаний чародеи, потерявшие из-за этого свои жизни.
— Где сейчас Уильям? Где Горрон? — повелительно спросил Филипп, не ведясь на сладкие речи.
— Я не знаю, упрямец… Но они должны быть живы, иначе бы ты почувствовал отзвук их дара в твоем теле.
— Вы слишком хорошо сообщаетесь друг с другом, чтобы ты ничего не знал, — не поверил граф. — Ты не союзник мне, пока не отпустишь свои попытки обмануть меня, как обманываешь всех вокруг.
На уставшее лицо императора легла печать гнева.
— Убери клинок… Я вспыльчивый, но отходчивый, и пощажу тебя, дабы ты смог найти своего сына Уильяма. Да и не в твоей власти убить меня, ибо я пережил тысячи жизней, где меня топили, травили и били в спину, но в твоей власти, Филипп, сохранить жизнь хотя бы себе — ради сына и дочери. Не угрожай богу — это может обернуться скверно.
Филипп оборвал:
— Твои запугивания пусты для меня.
Кристиан расхохотался, понимая, отчего граф так уверен в собственной неприкосновенности, и затем восторженно заявил:
— Ах, Филипп! Право же, тебе бы стоило после посещения наших усыпальниц сообразить, в чем тут дело. Но будь по-твоему. Я милосерден и потому объясню. Ты, верно, думаешь, что ты в безопасности, потому что я не смогу после смерти этого юного тела переползти в тебя? Ох нет, ты глубоко заблуждаешься! Твоя невосприимчивость — это лишь последствия способностей твоего тела впитывать магию. Ты не отражаешь магию, безумец, а впитываешь ее! А потому мне ничего не будет стоить от лица прославленного Белого Ворона завершить начатое. Пусть я и сам не смогу пользоваться магией.
Филипп вздрогнул. Но не от угроз. У него в сознании вдруг мелькнула страшная догадка. А Кристиан продолжил:
— Удача улыбается тебе, сын Ройса, потому что из всех нас ты повстречал самого милосердного и веселого — меня! Сложись все иначе, я бы даже сделал тебя своим военачальником, ибо люди, даже талантливые, уж больно легко подвержены смерти. Но не надейся, что твои безумные выходки и дальше не будут стоить тебе жизни. Встреться ты с другими из нас, с теми, кто устал жить, кто стал апатичен к этой жизни и причудам материального тела… Стоило бы тебе только дерзнуть им — и тебя бы убили. Размазали, как муху, лишь бы не зудел и не мешал пребываниям в мечтах о смерти. Так что одумайся!
Клинок скользнул в ножны. Ребенок рухнул на хвойный ковер, хватаясь за горло. Откашлявшись, он поднялся и отряхнул плащ от налипших мокрых еловых иголок. Затем лукаво улыбнулся, поправил мокрые вихры и нашел взглядом корону, которая лежала тут же рядом, водрузил ее на себя. Неуклюже он вскарабкался на свою кобылу и стал вытирать рукавом кровавую рану на щеке.
— Поехали Филипп, назад, — пропищал Кристиан. — Поехали к побоищу, где уже должны были собраться наши младшие братья, не успевшие принять физическое тело. Они, бедняги, прокляты вечно и бездумно скитаться по миру, силясь найти Мать, которой уже нет.
На тракте войска Глеофа уже вовсю теснили неприятеля, который счел, что император мертв. Некоторые из стоохсовцев успели убежать в лес, и их теперь преследовали. Сюда уже медленно стекались отовсюду гримы, которые росли на глазах вдвое, а то и втрое, впитывая души погибших.
Граф вел кобылу Кристиана к глеофянам, которые остервенело искали императора среди тысяч трупов, выстилающих тропу. Герцога Круа было слышно громче всех; он, держа у груди перебитую кисть, неистово требовал отправить в лес поисковые отряды.
Наконец, Филиппа и Кристиана увидели.
— Слава императору! — закричали люди.
— Слава Кристиану Третьему!
— Ямес облагодетельствовал нашего императора!
— Он жив!
После того, как бои закончились на протяжении всего тракта, войско добралось до места стоянки. Там Филипп дождался, пока весь хвост вереницы подтянется до лагеря, и развернул свои подразделения.
Больше ему в Стоохсе делать было нечего. Теперь его путь лежал в лояльным его роду старейшинам, а после них — к Летэ фон де Форанциссу, чтобы раскрыть посредством Гейонеша перед главой совета все свои воспоминания: разговор с Кристианом у Балготта, затем в Аммовском лесу, результаты расследований Горрона в Ноэле и скрытые угрозы Мариэльд.
Глава 17
Казнь
Ключ провернулся в замке. Момо вынырнул из мира грез, где ему снилась его милая Барбая. В проеме двери показалась дородная фигура тетушки Карцеллии — травницы, которая живет по соседству. Тетушка каждый день заглядывала к выздоравливающему Момо и приносила ему еду, очищала горшок и изредка выбивала пыль из матраца. Когда у этой уставшей от жизни женщины было хорошее настроение, то она расщедривалась на новости. Их она выпаливала скороговорками.
Зайдя в комнатушку, Карцеллия поставила на табурет глиняную миску с похлебкой на муке.
— Здравствуйте, тетушка, — зевнул юноша и потянулся на топчане.
— Доброе утро, Момо.
Женщина по-свойски подошла к окну, распахнула ставни и излила горшок за подоконник, даже не глядя, уж не проходит ли кто-нибудь внизу. Затем, торопясь, вытерла руки о передник и уселась напротив Момо. Момо поднялся с постели, еще хватаясь за рану на боку, и принялся задумчиво глотать едва теплый суп. Карцеллия не сводила с него ожидающего взгляда.
— Вы куда-то торопитесь? — спросил юноша, чавкая.
— Да. Так что работай ложкой поживее! Сегодня на площади вешают. Знаешь, кого?
Момо в ответ лишь мотнул головой, быстро дожевывая морковку и лук в супе.
— Консула Шания! Златожорцы ж такие, ай гнилье, — ворчала травница. — Покушались на жизнь нашего короля! Там все консулы соберутся. Зрелище редкое. Их-то и не увидишь, прячутся у себя в Золотом граде. Там и вешают. А тут расщедрились. Так что жуй быстрее, Момо. Там, поди-ка, уже собираются!
— На Западной площади, тетушка, вешают?
— Да. Ты кушай, кушай. Вот тебе еще хлебушек, а то, поди-ка, худенький такой, тоненький. Кушать тебе надо!
Момо кивнул и заработал челюстями, довольный такой заботой. Тетушка готовить умела. И даже незамысловатый суп с мукой на овощах получился у нее очень вкусным. Он с сожалением думал, что скоро ему снова придется давиться этими жуткими похлебками в дешевых харчевнях.
— Момочка, я тут спросить хотела… А где все твои друзья? — спросила вдруг скороговоркой Карцеллия.
— Какие? Вы о чем?
— А вот такие, молодчики… Помню, всегда у тебя тут всякие ходили, и приличные, и неприличные. То толстый такой, с зеленой брошкой, которая вон на столе лежит, то смазливый такой, в пелерине, как у тебя на стуле висит, то дядька твой, то хлыщ какой-то. А сейчас, поди-ка, пропали все разом!
— Не знаю, — осторожно заметил Момо. — Дела у всех…
— У всех сразу? — прищурилась тетушка.
В коридоре послышался шум, и любопытная травница решила отложить допрос на другое время.
Кто-то поднимался по узенькой лестнице наверх, под самую крышу. В отворенную дверь комнаты, ибо тетушка никогда не удосуживалась закрывать за собой, заглянула девушка. Она, пряча красные от работы руки в передник, нашла взглядом Момо, частично скрытого за широкой спиной тетушки. Затем продолжила с какой-то тоской осматривать комнату.
— Простите, — сказала Барбая. — А Галь так и не появлялся?
— Галь? — Карцеллия повернулась и фыркнула, разглядев гостью. — А, это ты… Здороваться не учили? Не было его!
— А когда будет?
— Мне-то откуда знать, милочка? Ты видишь у меня на лбу знак предсказательницы?
Момо при виде Барбаи сначала побледнел, а потом щеки его тут же налились пунцом. Он моментально ожил, позабыв о ране в боку. Мигом залив в себя остатки супа и не глядя на травницу, Момо сунул ей в руки глиняную миску, кивая, мол, забирай. Душой и сердцем он уже был у порога, обнимая свою милую Барбаю! Ах, как же он соскучился по ней!