Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 62)
Во-первых, союз «Змеиного хвоста» распался. Каждый стал сам по себе. Никто никому больше не доверял. Все боялись соглядатаев, чья невидимая рука добывала сведения для Иллы Ралмантона. Поэтому гнев в сторону короля Морнелия Слепого свелся к роптанью в кругу семьи и преданных друзей. Казалось, с заговорами покончено! Однако не бывает дыма без огня, и коль уже не было большого круга заговорщиков, это значило ровным счетом одно — заговор ушел вглубь, стал малочисленнее, но крепче и незримее.
Во-вторых, через полгода, весной 2155 года, закончится срок взноса военного налога в казну. Для кого-то он стал непосильной ношей. Даже крупные банкиры не могли выдать столько займов, чтобы покрыть долги всей верхушки власти. Какие-то семьи потеряли земли — их прибрала к рукам корона в счет долга, а кто-то из-за опалы потерял мужей, братьев, сыновей.
Да, казна пополнялась, а королевство готовилось к грядущей войне. Однако не бывает такого, чтобы знать забыла ее притеснения. Когда настолько попираются права знати, пусть даже и для блага всего королевства, то восстание становится лишь вопросом времени.
— Достопочтенный Ралмантон.
— Что? — старик поднял голову.
— Как королевская семья объяснила свое решение провести помолвку с гостями, а не тайно?
— Престиж, — ответил хмуро Илла. — И мастрийские обычаи. У них кугья, это церемония знакомств и клятв, по важности выступает наравне со свадьбой.
— И их визирь согласился так рискнуть? — удивился Юлиан.
— Да. Проще выгрести лопатой пустыню, чем заставить мастрийцев отказаться от их обычаев. «Чем больше свидетелей кугьи соберется, тем больше глаз Фойреса узрят сию клятву», — процитировал Илла одного мастрийского пророка. А затем горько усмехнулся, ибо именно на его плечи и плечи Рассоделя Асуло легла подготовка сего мероприятия.
Юлиан нахмурился. Не нравилась ему эта ситуация с кугьей. И дело было даже не в том, что в той толпе, которая сейчас лилась рекой из золота ко дворцу, можно легко пронести кинжал или магический артефакт. А в том, что Абесибо Наура недавно освободили из-под стражи за неимением доказательств. Архимаг, отказавшись от своего сына, принес королю клятву в чистоте своих помыслов. Ему была возвращена вся полнота власти.
Будто вторя мыслям, Илла Ралмантон оперся подбородком о трость и произнес.
— Я дал указания посадить тебя рядом со мной. Какая твоя задача, знаешь сам.
— Знаю. Я уберегу вас от яда. Но не смогу уберечь от магического вмешательства. Может, стоит взять с собой Габелия, достопочтенный, чтобы не надеяться на королевских чародеев? — И Юлиан тихо добавил: — Вы будете сидеть рядом с тем, кто участвовал в сговоре против короля. С тем, от кого не спасет ваша гроздь талисманов на шее.
Илла Ралмантон неосознанно потянулся к висящим под его рубахой талисманам, каждый из которых готов был выдержать удар магией. Однако действительно, для Абесибо Наура, возжелай тот убить своего противника, эта гроздь талисманов помехой бы не стала.
Подумав, старик качнул головой:
— Дворец — это гадюшник, Юлиан. Мы распутали и повесили один клубок, потому что с Шанием Шхогом все было очевидно; для нагов восхождение их бога Шине — это благое знамение. Но есть и другие, действующие из иных соображений. И их соображения — это прежде всего выгода! Высшим чиновникам невыгодно терять свои земли, власть и уважение из-за уже призрачной надежды на перемены после того, как почтенный Фитиль решил отойти к Праотцам.
И хотя последние слова были сказаны якобы с сочувствием, однако Юлиан этому сочувствию не поверил. В нем зрела уверенность, что почтенный Фитиль решил отойти к Праотцами не иначе как стараниями советника.
— Их могут подкупить… — заметил он.
— Могут. Однако позавчера Абесибо выдал свою единственную дочь за очень богатого банкира-элегиарца, чтобы решить проблему с военным налогом. А два его сына уже женаты на дочерях высших чародеев из Коллегии, тоже элегиарцев. Он повязан с Элейгией.
Юлиан снова не верил. Ему казалось, что Абесибо был слишком честолюбив, чтобы забыть произошедшие с его семьей события.
— Месть… Порой зов мести может заглушить зов выгоды…
— Месть — удел черни, — жестко отозвался Илла. — А удел аристократии — это расчет. Будь умнее и не думай, что вся причина твоих и наших бедствий кроется в одном Абесибо, который нынче заложник договоренностей с элегиарцами.
— Может, вы правы. Но я беспокоюсь за вашу жизнь.
— Беспокойся! Без меня ты пока никто… — холодно отрезал Илла.
Юлиан вздернул брови, но смолчал, вспоминая и ту алую пелерину на плечах мертвого Мартиана, и месть Иллы своему сопернику по любви Вицеллию. Или и там тоже был расчет, о котором никто ничего не ведает?
Паланкин мерно покачивался в такт невольникам. Его пронесли по аллее Праотцов, мимо беломраморных статуй богов, по выкрашенной в желтый цвет плитке, которую многие северяне считали сделанной из золота. К воротам дворца стекались повозки, другие паланкины и кавалькады всадников. Все спешили на помолвку между принцем Флариэлем и принцессой Бадбой.
Так уж сложилось, что Юг был миром контрастов. При всей его любви к яркому слогу и звону монеты, он чтил традиции. Южане были убеждены в том, что их боги вложили в руки древних родов, основавших королевства, привилегию править. Поэтому издревле так повелось, что к трону допускались только отпрыски, в чьей крови текла кровь основателей. В Элейгии это были Молиусы, а в королевстве Норр, которое распалось в 1123 году на Нор'Мастри и Нор'Эгус, — Мадопусы и Идеораны, ведущие свое начало от одного предка. Воссоединение трех этих великих родов в еще не рожденном наследнике Элейгии терзало умы и сеяло смуту. Ведь такой владыка будет иметь право на трон трех королевств, этих трех могучих столпов Юга! Владыка владык, покоритель горизонтов, король королей!
Слухи о возможном наследнике разносились быстрее птицы, проникая даже за Черную Найгу. А потому ко дворцу стекалась высшая знать из всех областей, чтобы увидеть то священное мгновение, когда принц Флариэль, в котором текла кровь Идеоранов и Молиусов, коснется своей невесты Бадбы из рода Мадопусов.
Носилки донесли до распахнутых дверей дворца, который напоминал этим вечером волшебное дерево. Так же, как и в прошлом году, его башни обвили алыми лентами, вывесили из окон фонари. Но сейчас изощренные умы устроителей празднеств додумались еще рассыпать сильфовскую крошку на алой дорожке, ведущей в Древесный зал.
Габелий развернулся у ворот и попытался было скрыться, чтобы добраться до Мастерового города, но тут до слуха Юлиана донесся голос Дигоро. Дигоро, сыпля ядовитыми словами, схватил своего пузатого товарища за рукав и повел того к особняку, как дитя. Впрочем, Габелий роптал, по-детски обижался и сетовал на насилие над его личностью и то насилие, что выпадет на его долю от жены, если он не явится к ней вовремя. Однако Дигоро был непреклонен. И Юлиан невольно улыбался, наблюдая удаление этих двух закадычных друзей.
Илла покинул паланкин. С шуршанием за ним проволоклась громоздкая, тяжелая мантия, превращающая его в парчового скелета.
— Достопочтенный Ралмантон!
От дворцовой двери, за которой виднелся украшенный фонарями Черный Платан, отделился Дзабанайя Мо'Радша со свитой. На нем не было маски — в целях безопасности запретили являться в них на пир. Аристократия негодовала, но Дзабанайя так широко улыбался, обнажая белоснежные и ровные зубы, что, казалась, будто он только рад.
Посол коснулся лба рукой и вытянул руку.
— Достопочтенный Ралмантон! — повторил он. — Я рад видеть вас здесь. Да осветит солнце ваш путь!
— И я рад видеть тебя, — улыбнулся Илла.
Юлиан поклонился послу и поприветствовал его. Пребывая в хорошем настроении, которое подтверждалось парами вина, посол неожиданно протянул ему руку, по-дружески, по-северному.
— И тебе, Юлиан, пусть солнце освещает путь, — с обаятельной улыбкой ответил он. — Я слышал, что в Ноэле многие здороваются, как северяне. Воистину, это сильный жест — подать руку, открываясь, что у тебя нет оружия. Это жест доверия!
И два мужчины пожали друг другу руки.
Из глубин дворца донеслось пение медных труб. Дзабанайя, в шелках, со своим бессменным алым шарфом, сделал приглашающий жест и повел всех за собой. Словно это он был здесь радушным хозяином, зовущим гостей к застолью, а не наоборот.
В зале, у стен которого уже стояли накрытые столы, на троне с апатичным видом развалился Морнелий. Рядом с ним сидела счастливая и на редкость улыбчивая Наурика. А подле них был Флариэль. Губы его раздулись в капризе, руки скрестились на груди, а дорогой наряд перекосился.
Знать собиралась перед троном. Впереди всех сидели консулы в дорогих одеждах, и порой казалось, что это — не живые мужи, а позолоченные статуи. Все прочие стояли. Повсюду были стражи и чародеи. В зале то и дело звучали заклинания последних — они пытались учуять дрожание магии в скрытых амулетах или артефактах.
В свете фонарей мелькнула полупрозрачная накидка, расшитая золотыми узорами, и тут же к Илле рядом сел сам Абесибо Наур, почесывая бороду. Консулы переглянулись, молча, с улыбками на жестких губах, как затаившиеся соперники. Снова запели медные трубы. И взоры всех обратились к выходу из зала. Наступила тишина.