Д. Штольц – Демонология Сангомара. Искра войны (страница 53)
Люд с криками разбежался в стороны. Где-то сбоку из проулка вынырнула длинная фигура. Завязалась борьба. И под вопли всех Момо почувствовал, как пальцы его, приложенные туда, где били ножом, в правый бок, залило ручьями крови. Мир перевернулся — и вот он уже лежал, дрожа от боли, на разбросанных яблоках, которые с глухим стуком упали из корзины на землю.
А потом кто-то подхватил его, и сквозь затухающую пелену юноша увидел склонившееся лицо Юлиана. Тот поднял его, как ребенка, на руки и понес в тень проулков. Сзади кричала толпа. Спешила стража. Перед глазами стояло голубое, весеннее небо, проносились крыши, балконы с вывешенным бельем, цветы, которые оплетали старые каменные, глиняные дома, готовые развалиться от одного земляного толчка…
Момо полуприкрыл глаза, ничего не понимая — все плыло вокруг него как в тумане и одновременно было невообразимо-резким. Он обмяк, чувствуя, как из ослабших пальцев выпало колечко, то самое, которое он уготовил Барбае, отказывая себе в вине и хорошей еде, чтобы купить его.
А потом трель щеглов у желоба… Старый, доходный дом. Скрип двери от налегшего плечом Юлиана… Тьма, полупрозрачная… Когда глаза все видят, но одновременно и слепы. До боли знакомая кровать, сорванная одежда, срезанные лоскуты шаровар, алых уже от крови, а не красителя.
Он его ругал — Момо это точно помнит. Губы его что-то зло шептали, бранили мимика самыми грязными на свете словами, называли влюбленным болваном, но глаза его были встревоженными.
Юноша смотрел сквозь все это, на глиняный потолок, угасая и возвращаясь к родному облику. Уже нескладный мальчик лежал на низком топчане. Травы. Кровь. Склонившееся полное лицо женщины. Где-то он ее уже видел.
Потом лихорадка. Бред. Там, на берегу реки, развешивала корзину с мокрыми, тяжелыми вещами Барбая. Улыбалась так, как светит солнце — тепло, по-доброму. И снова запах трав. Это луг так пахнет у воды? И тишина, полная тьма.
Он проснулся, когда его коснулся приятный холод. Момо приоткрыл глаза, перед которыми еще колыхался туман. А когда его взгляд прояснился, то он увидел перед собой лицо пожилой травницы — соседки. Эта дородная, с висячей складкой на шее женщина окунала тряпочку в глиняную мисочку с прохладной водой и прикладывала ее ко лбу больного. Руки у нее были шершавые, как щетка.
— А, проснулся, молодчик, — сказала она.
Во рту была неприятная сухость, и Момо попытался что-то спросить, но слова вязли у него в глотке. Травница все поняла и дала испить ему из старой кружки. В комнате стоял спертый запах из трав, пота и грязи. С осунувшегося лица юноши смахнули клок пакли.
— Вот же тебя пырнули так пырнули, — защебетала травница. — Но, дай то бог, Прафиал поберег тебя и отвел смерть.
— Что? Где? — шепнул Момо, ничего не понимая.
— Ты пей. И молчи больше! — еще больше затараторила женщина. — На твое счастье, молодчик, быстро тебя твой дядька донес сюда. И руки ж у него какие умелые, золотые — кровь быстро остановил. Это ж, поди-ка, было за два дня до оборотнецкого празднества. Те, как зверье, глотку драли всю ночь. А ты не слышал. Без сознания лежал, как убитый. Я-то думала, что все, так и отдашь Химейесу душу в его день, но выжил. И дядька-то твой оставил мазь из чаги. Дорогая она, ой дорогая, дитятко, ибо этот гриб у нас не растет, но дыры зарастать стали, как на глазах. Видать, дядьке-то ты нужен, раз расщедрился так.
— А вы…
— А меня он позвал, — ответила едва ли не скороговоркой травница. — Толковал мне, мол, поди-ка, спешит он. Все в окно глядел, волновался. Будто ищут его что ли. Я все думала, что он хам неотесанный, вон, пройдет мимо меня, бывало, в алых штанцах, как и у тебя были, и не поздоровается. И морду воротит. А в этот раз, видать, помощь ему нужна была. Серьезный такой был и заплатил хорошо. Не узнать…
И травница, которую звали Карцеллия, все болтала и болтала без умолку. А Момо молчал, пребывая в состоянии сильной слабости, когда даже голову повернуть — уже целое дело. Он вдруг вспомнил, что шел к Барбае, и дернулся. А кольцо, кольцо-то где? Выходит, что пока он здесь лежал, возлюбленная его так и не встретилась с ним?
— А дней, тетушка, дней… Сколько их прошло?
— Дней? Ай, запамятовала я уже. Ну дай сосчитаю. Прибежал твой дядька в средень, а теперь уже вторень. Поди ж, почти неделя.
— А девушка, красивая такая, сюда приходила?
— Лежи-ка, ишь, разошелся! Да, была какая-то прачка. Самая обычная девка: ни кожи, ни рожи, одни кривляния. Искала дядьку твоего, Галем его кликала. Наглая барышня! В мои-то годы таким бы мамка уже уши пообрывала.
Момо оскорбился, что его красавицу посчитали за обычную, но смолчал. И только шепнул, пересиливая слабость в теле:
— А что вы ей сказали?
— Что ушел он, сказал, что надолго. Что племянника его пырнули. Ну, пересказала все. А, и дядька ж твой просил передать, если не помрешь, что жди его нескоро и что… Что ж он там говорил, забыла уже. А-а-а… Что твой долг перед ним увеличится, он всему счет ведет.
Момо вздохнул. Он лежал под грубым одеялом, и мысли его занимала только милая Барбая. Не нападение, не пылающая боль в боку, не помощь Юлиана, — сердце его охватила любовная лихорадка, и он, еще по-детски наивный и не умудренный опытом, уже думал только о том, как бы вновь увидеться со своей возлюбленной.
Впрочем, все-таки некоторая доля признательности пусть и вспыхнула в сознании мимика, который привык жить за счет других, но тут же потухла из-за усталости. Момо прикрыл глаза под непрерывную болтовню травницы, которую было не остановить, и уснул с последней мыслью о том, что когда выздоровеет, то обязательно все объяснит Барбае.
Он так и не догадался, что Юлиан, не веря его обещаниям, пошел за ним и следовал в тени до самого прилавка с яблоками. И не будь рядом этого «вымогателя», Момо бы без препятствий закололи, как свинью, думая, что это сын советника. Так бы и закончилась его история, история мальчика, названного старой женщиной в честь козы.
Повзрослев, Момо будет часто обращаться воспоминаниями в эти годы и удивляться — как же эгоистична молодость, зацикленная исключительно на своих чувствах. Ведь тогда он даже не поблагодарит своего спасителя, уверенный, что вся вина лежит на его облике, но впоследствии будет искренне об этом сожалеть.
Глава 16
Стоохсовская засада
Аммовский лес нависал над тропой. Был он окутан мглой, дремуч и стар, как сам мир. Тропа непрерывно тянулась вдоль него и разделялась в одном месте. Прямо — к Торосу, направо — на восточные равнины, продуваемые сейчас ветрами, а влево — сквозь лес, по одноименному Лесному тракту.
Здесь на перепутье стояла деревенька Лесохолмовка. А около нее, подле молельной поляны, где располагались утопленные в землю камни с выбитыми лицами Ямеса, разбили бивак. Море огней от него колыхалось ковром в ночи, уходя далеко за горизонт.
Наступила середина весны, но на дальнем севере после заката землю еще укрывал иней. От этого глеофский караул, который гулко шагал по окраине лагеря, кутался в теплые плащи и с тоской глядел на юг. Не дело это, ворчали глеофяне, что у Черной Найги уже все давно расцвело, а тут из зеленого только чертовы ели и мхи.
В палатках бивака собрались группы по интересам. Оттуда доносились пьяный хохот и визги девок, которые были вечными спутницами всех войск во все времена. Над самым крупным шатром, стоящим, будто пастырь над овцами, развевалось знамя Глеофа — коронованный меч на алом полотне. Рядом собралась многочисленная охрана, которая отправляла зевак прочь.
В шатре этой ночью заседал военный совет.
Внутри сидело десять господ, а также множество секретарей и слуг. Император Кристиан, уже захмелевший, хохотал, слушая доклад герцога Круа. Герцог же хмурился. Он ждал, пока мальчик уймет свою веселость, сделает глоток-два Летардийского Золотого и вернется к делу. Ждали и все вокруг. Иногда кто-нибудь смотрел на противоположную от императора сторону стола, где сидел Белый Ворон, но потом тут же отводил взгляд. Не из неуважения, а скорее от страха.
— Няня, налей еще вина, — обратился к невесомой, как перышко, старушке Кристиан.
Та встала, покачала осуждающе головой и налила вина на донышке. Затем поднесла кубок, украшенный яхонтами. Кристиан выпил все разом. Платочком няня вытерла ему губы, с печалью вспоминая, как сильно изменялся выращенный ей мальчик, когда пошел проститься с умирающим отцом-императором.
В тот день было студено. Граго буйствовал и пронизывал холодом весь Мечный замок в Глеофе. Тогда камины горели во всех жилых помещениях, чтобы хоть как-то прогреть ледяной склеп.
Старик Авгусс II лежал под тяжелыми одеялами, пропахший лекарствами и испражнениями. Тело его было исчерчено язвами, трупными пятнами, и время от времени император харкал кровью на сложенные в несколько слоев тряпочки.
— Умирает император! — вещали во дворце.
Няня Таля тогда прижимала к себе маленького Кристиана, гладила его по мягким вихрам и обнимала. Ребенок, оставшись без матери и теперь еще отца, целыми днями плакал. Тонкий, бледный, взращенный за слюдяными окнами, расписанными молитвами Ямесу, он не знал, что такое зеленая трава, не знал, каково это — лежать под голубым небом. Домом ему были мрачные покои, где его заперли, пока совет из герцогов, графов и баронов решал, как рассудить власть, как убрать мальчишку с дороги.