Д.Дж. Штольц – Демонология Сангомара. Часть их боли (страница 12)

«Он слеп, – понял граф. – Видит в ночи, как человек. Бьет наугад».

Он был слишком быстр, двигался в окутывающей его тьме, едва различимый на фоне снега человеческим глазом. На него обрушивалась стихия, пытаясь смять, чтобы им потом воспользовались, как сосудом. Все вокруг визжало и билось с треском друг об друга, – но Филипп расчетливо ускальзывал, пытаясь обнаружить в защите брешь. А когда нашел, то раненый, но собранный, он по-звериному скакнул к велисиалу, обойдя его уже со спины.

Велисиал качнулся, узрев сзади движение, попытался заслониться от удара поднятыми валунами, но тело его было по-человечески уязвимым. Он двигался медленно, вязко. Он не успевал заслониться. Филипп скользнул к нему тенью, присогнувшись, вытянувшись стрелой. На мгновение блеснул клинок, отражая своими гранями снег, – но вокруг велисиала вспыхнул щит. Лезвие запылало огнем. Расплавленный металл закапал на графские сапоги, прожег их и льняные обмотки. Тогда Филипп сжал зубы от боли, отбросил рукоять бесполезного меча и прорвал щит уже рукой, будучи невосприимчивым к магии. Его рука просочилась сквозь радужную мерцающую материю, а пальцы сплелись вокруг шеи пажа – и она тихо хрустнула, как сухая веточка.

Тут же буря улеглась, все стало с шумом осыпаться наземь: доселе летающие по воздуху камни, остатки сухой травы, а также хвоя и мох, – и все легло так тихо, будто и не случилось этой бури. Лег на снег и маленький бедный Жак.

Филипп осторожно отступил назад, держась за плечо; тело его отозвалось яркой болью на все произошедшее. Чувствуя, как загорелась пропоротая сучьями щека, а кровь закапала на белый снег, он отходил к бивуаку все дальше и дальше, пока паж так и продолжал лежать ничком.

Вдруг Жак шевельнулся. Шевельнулся раз, шевельнулся два… Поначалу эти подергивания можно было счесть за дерганья только что умершего. Такое нередко бывает на полях боя, когда глаза погибшего воина уже закрыты, а руки и ноги еще дрожат, будто желая сражаться. Но это тело шевелилось совсем от иного… Вдруг его неестественно подкинуло вверх, скрючило и вывернуло так, что паж сложился пополам. Затем из него показалась будто бы тонкая неясная нога. Она вытягивалось, вытягивалась… словно это паук протискивается наружу из малой для него норы. Пока она не разогнулась и не оперлась о землю. Тут же полезла и вторая нога, третья, четвертая, несущие на себе нечто бесформенное, дымное и не имеющее головы.

Филипп же уже бежал к лагерю.

Меж тем, существо выросло и заколыхалось над убитым Жаком. В его бездонном теле, еще просвечивающем насквозь, вспыхнул голубой свет, который обратился в подобие множества глаз-звезд. Сквозь ночь оно нашло взором убегающего и в полном молчании то ли полетело, то ли поползло за ним – уже непроницаемо-черное.

Филипп мчался напролом через лес, спиной чувствуя смерть. Слева от него показался велисиал. Он обвил конечностями ствол ели, погрузившись в него, и прыгнул, сжатый, как пружина, к вампиру. Тот отскочил, не дал коснуться себя! Затем устремился что есть сил дальше, к свету приближающегося костра! Тут существо обплыло его, разделилось на две части, будто став черными крыльями, протянуло к нему в своем странно-неторопливом полете конечности, которые, сплетясь, напомнили уродливые руки. Его многочисленные глаза вдруг вспыхнули белоснежным светом, светом неудержимым, болезненным – а потом также вспыхнуло и все его тело, бледно осветив дремучий ельник. Филипп глухо вскрикнул от боли, ослепнув. Ничего не видя, он прыгнул, чтобы оторваться от преследователя; почувствовал, как ноги нащупали не опору, а лишь пустоту, прокатился по снежному холму кубарем, сквозь колючий кустарник. Там он ударился об дерево, стесав об него ухо, однако тут же подскочил, чуя свою тихую погибель – велисиал скользил за ним без шума.

Филипп бежал, слыша сердца своих гвардейцев. Сердца стучали, и он бежал на этот благодатный стук, ослепленный, но не позволяющий сбить себя со следа. Его не загонят в дебри леса, и он не дастся врагу… Ему обожгло запястье, и проясняющимся зрением он увидел, как сама смерть схватилась за него словно черными человеческими руками, размахивая уже одним крылом. Она обратила к нему свой лик с бездонными глазницами, где уже лишь едва вспыхивал свет. Затем подтянулась к графу, попыталась приобнять его, чтобы слиться. Чувствуя, как тело становится ему неподвластно, Филипп сделал последний рывок – к бивуаку.

Он выбежал из леса на гвардейцев, которые при виде существа, что держалось за их господина, неистово завопили от ужаса и кинулись на помощь. Однако Филипп ринулся мимо них – к пылающему костру. Едва не рухнув в костер, он вытянул руку с картой к огню и закричал яростно-ледяным голосом:

– Стой! Я сожгу! Сожгу карту! Стой!!!

Искры от костра взметнулись ввысь, рассыпались. При виде карты существо застыло и оторвалось от Филиппа, отпорхнув одним крылом по другую сторону костра. Оно застыло, вздыбаясь над племенем, пропуская сквозь себя дым и заслоняя собой звездной небо. Тут же его окружили гвардейцы, чтобы пырнуть сзади и с боков копьями, однако острия лишь просочились сквозь, не нанеся никакого вреда.

Существо стояло, качалось и глядело на карту своей тысячью глаз-звезд поверх трещавшего пламени.

– Я не знаю, где ее спрятали! – продолжил грозно Филипп, чувствуя во рту вкус крови. – Только в карте путь. А если я сожгу ее – ты в жизни не отыщешь сестру! Больше никто не знает, где она!

Оно бесшумно обползло его по кругу, не приближаясь, но и не отдаляясь. В ответ Филипп также обошел костер, держа руку вытянутой. Миг – и карту слизнет прожорливое пламя. Еще миг – от нее не останется и следа. Успеет ли велисиал? Однако велисиал сомневался. Он застыл… Он так напоминал то странное явление в пещерах в Офурте, что не стоило сомневаться – тогда граф встретился именно с таким же существом. Этот, однако, выглядел чуть иначе. Только сейчас, когда он замер, Филипп заметил, что конечности у него расположены неравномерно. Больше их было на правой стороне, да и глаза были будто бы скошены вправо, словно существо являлось не цельным, а половиной целого…

Понимая, что призрачное существо неуязвимо, солры в ужасе отхлынули от него волной, застыли подле господина. В воздухе разнеслись молитвы, пока Филипп продолжал глядеть на своего врага ледяным взором.

– А теперь слушай меня, Гаар. Я требую обмена пленниками. Явись в замок Йефасы ко дню Аарда, – приказал он. – Если не явишься, карта будет уничтожена! Не думай, что сможешь подловить меня на пути в Йефасу, обмануть или даже убить. Поверь, я успею сделать так, чтобы твоя сестра осталась погребена в горах навечно.

Существо замерло. Оно колыхалось на месте, и взор его был прикован к протянутой к огню руке. Видимо, размышляло… Судя по всему, творить магию в этой бесплотной личине оно не могло. Пока гвардейцы шептали молитвы, Филипп не отрывал решительного взгляда от противника. Время тянулось бесконечно долго… Наконец, велисиал за костром съежился и нехотя скользнул под сень раскидистой ели, где стал напоминать скорее ее тень. Задержавшись ненадолго у дерева, чуть погодя он слился с ночью, потух, как погасший светильник, и исчез…

Еще некоторое время Филипп ждал у костра, чувствуя, как зедеревенело его тело, как сжались в ком его мускулы и нервы. Однако, похоже, враг понял, что рисковать пока не стоит. В конце концов, граф, едва пошатываясь от напряжения, лишившего его последних сил, оодвинулся от костра. Трясущейся рукой он спрятал у груди драгоценную карту, которая спасла ему жизнь. Он ослеп на один глаз, стал изуродован лицом, лишился уха, которое свисало где-то около шеи, а плечо ему отвратительно вывернуло – но в сегодняшней битве он победил. Победил духом.

К нему тогда кинулись гвардейцы, чтобы помочь. Они переживали, что ранение угрожает жизни того, кого они любили, как простые воины. Их даже не смутило, что из разорванной щеки выглядывают острые зубы. Но граф лишь спокойно отмахнулся, помощи не принял – только отослал их на поиски Жака. Они вступили в лес, как страшащиеся темноты дети. Филипп слушал их шаги, слушал и слушал, пока, наконец, убедившись, что они возвращаются с телом ребенка, не сел у костра… Он казался внешне спокойным, но сел он по-старчески устало, будто доконало его это все. И, вправив со стоном себе плечо, он принялся вытаскивать из щеки дрожащими руками щепки, отчего кровь заструилась по его гамбезону, штанам.

Никто из солров не мог уснуть до утра. Все боялись. Несчастного пажа Жака, прозванного ласково Жучком за любовь грызть орешки быстро и с треском, как трещат крыльями жуки, похоронили в корнях елей.

* * *

Утром гвардейцы выдвинулись в путь. С того момента они заметили, что их хозяин очень переменился – всего-то за одну ночь. Если и до этого он был осторожен, но все-таки позволял себе и разговоры у костра, и принимал шутки, и всячески поддерживал своих воинов, то после открытого появления врага он отделился ото всех. Взгляд его сделался ледяным. Пронзительные синие глаза разглядывали каждого, не веря уже никому. Он подолгу молчал, даже когда его спрашивали о чем-то, подходя, а его напряженная одеревеневшая рука всегда лежала у сердца, где он хранил и свою жизнь, и свою смерть. Ночами напролет граф сидел вплотную к костру, готовый в ответ на нападение сдержать клятву и сжечь письмо. А если не сжечь, так разорвать или утопить в растаявших снегах, что обратились бегущими ручьями.