Д.Дж. Штольц – Демонология Сангомара. Часть их боли (страница 11)

– Валежника набери, – приказал капитан.

– Много?

– Сколько унесут твои руки.

– А руки-то у меня всего две!

Жак улыбнулся полубеззубым ртом.

– И меня тоже две! – хохотнул гулко Лука. – И у нашего господина две! Хотя мне порой кажется, что больше. Уж так ловок и быстр был наш милорд в лагере у этих прилизанных южан. Видел бы ты, Жак-жучок, как мы их тогда!

– Но кони у ноэльцев никчемные… Я потом больше с забранным конем воевал, нежели перед этим с кровососами. Да и зашоренные они, – заметил один гвардеец.

– Кто? – удивился Жак. – Вампиры?

– Да нет, кони же.

– Да и южные вампиры оказались не такими страшными, как рисовались. Больше пугали. А сами-то врассыпную кинулись, как бабы! – хмыкнул Лука.

Филипп, сидя у костра, впервые за долгое время улыбнулся.

– Просто дело в том, что они привыкли внушать страх любому: будь то человек, вампир или зверь, – заметил он. – На страхе держатся многие вещи – и даже наша конница… Не так и сложно сдержать конницу, если применить правильную тактику, а против умелого и бесстрашного командира она и вовсе может быть разбита всухую. Но мало кто сможет спокойно стоять перед огромной и несущейся на галопе лошади. Почти любой строй, даже идеальный, рушится из-за чувства страха, присущего каждому… Внуши страх. Заставь побежать. И твои кони затопчут любое войско! Вот и мы внушили неожиданной и смелой атакой страх вампирам, отчего они и забыли про свое преимущество, а потому и разбежались. Страх – сильнейшая эмоция, но, покорив ее, можно совладать даже с тем противником, который поначалу кажется непобедимым, ибо станет понятно – что и он всего лишь умеет нагонять на прочих страх…

Жак стоял, разинув беззубый рот, и пытался понять то, что ему только что сказали. Но ничего так и не понял. Вид у него был до того потешный, наивный, что все конники не выдержали – и загоготали. Они сами когда-то были такими же, и оттого вспомнилось им детство: солнечное и теплое.

– Хватит с Ямесом болтать, Жак! – прикрикнул на него Лука, делая серьезное лицо. – Забыл, что было приказано? Чтобы завтра быстро костер развели да позавтракали. Далеко не отходи. Живо! Туда и обратно стрелой! Вокруг лагеря! Понял?

– Да понял, понял… – насупился паж.

– Ничего ты не понял, Жак-жучок! А ну брысь!

И все, посмеиваясь, поглядели, как маленький паж шмыгнул в темные дебри леса и исчез в них. Ну а сами гвардейцы, разомлев от горячего питья, принялись беседовать. Говорили, как всякие мужчины, прежде всего об оружии, женщинах и лошадях.

– Лучше Казбара никого не видал! – приговаривал один гвардеец и глядел на вороного графского коня. От своего имени конь запрядал ушами.

– Соглашусь, но… – тянул Лука, прищурив карие глаза.

– Но что?

– Нет, и Казбар безупречен… Воистину графский конь, достойный шелковой попоны и украшенной изумрудами уздечки. А сам каков: силен, но летуч, будто стелется брюхом по земле! Но не в обиду нашему отцу-защитнику, однако душу мне греет воспоминание совсем о другом коне.

– О Тарантоне? – догадался один из конников.

– О нем самом! О Тарантоне, – глаза у Луки засияли, как у мальчишки, и после недолгого молчания он продолжил. – Самый лучший, верный и сильный конь из всех, кого я когда-либо видел! Я тогда мало в них разбирался, мальцом еще был, но стоило мне впервые увидеть отцовского Тарантона – сразу понял, что этот конь дороже жены и детей! Во всем он отца слушался. Будто понимал, что говорят. А старик любил его, как не любил нас, и, думается мне, будь у него выбор – он бы выбрал Тарантона. Кажется, в году, когда были сильные дожди, которые затопили Алмас… Какой же год? 2133, кажись. Тогда он вместе с господином Тастемара поехал унимать бунт среди оголодавших мужиков. А когда все остались в деревне, отец с тремя конными направился в соседнюю разузнать, куда пропал зачинщик. Там их на дороге и поджидали – этот самый зачинщик с кучей злых мужиков. Окружили, коней похватали под узду! Других конников стащили, закололи и принялись, сволочи, грабить. Отец уж с жизнью распрощался, думал, скинут и его, между доспехами щели найдут, забьют. Тарантона поначалу хотели целым взять, ибо мужики не глупые – хороший конь хороших денег стоит. Но Тарантон как взбесился. Кусался, лягался! Тогда уже его колоть начали, вилами пыряют, а он не дается – будто понимает, что если его возьмут, то и до всадника доберутся. И вынес он моего старика из толпы, раненый, облитый кровью, исколотый, но вынес. Он с того дня хромать стал, но отец его не бросил – до конца жизни кормил, поил, ходил к нему, как к другу, душу отвести. И меня с собой брал, рассказывал истории чудные про кельпи и какого-то Уильяма. Дескать, говорил, Тарантон – конь не простой, а зачарованный! Потому и умный такой, и послушный. А когда Тарантон умер, то плакал над ним, как дитя малое. С той поры и подсдал он, конечно, здоровьем стал хворать…

– Но нынешнего же тоже назвал Тарантоном, – заметил второй конник.

Все поглядели на молодого рыжего коня, который ранее принадлежал рыцарю.

– Да не тот это… Не тот Тарантон! – махнул рукой капитан. – Тот особенным был, может и в правду зачарованным – уж так жарко мой старик рассказывал о годах своей молодости. Если там есть хоть толика правды, то и я бы такого коня любил всей душой, пуще, чем семью свою! Что такое баба по сравнению с таким конем? Предложили б мне принцессу – я б и ее не взял! – и он повернулся к графу, который внимательно слушал с улыбкой на губах. – Милорд, так ли это? Правду ли мой старик говорил про околдованность?

– Все так, – улыбался тепло Филипп. Рассказ всколыхнул в нем воспоминания о чудном рыбаке и его кельпи. Это было тридцать пять лет назад.

– И водная демоница была? По-настоящему?

– И она была…

Больше Филипп ничего не сказал. Сейчас его внимание занял углубившийся в лес паж, шаги которого он слышал. К этому шуму добавился и другой, странный, будто легкий звон осыпавшегося стекла.

– Жак, – позвал граф.

Привстав, он повторил, еще громче:

– Жак!

Между тем, Жак уже отдалился от благодатного света костра, льющегося сквозь корявые ветви. Тих был лес, черен. В руках у пажа лежала большая охапка валежника, но такая, что он не разбирал перед собой дороги – и то и дело спотыкался. Услышав окрик, он засобирался назад. Уже идя к костру, ему вдруг почудилось, будто в лесу что-то ненадолго засияло, затем тоненько так зазвенело. Он повернул голову и заметил, что подле толстой ели, за которой что-то вспыхнуло, кто-то стоит. Гвардеец? Попыхтев и повернувшись боком, Жак и в правду увидел человеческий силуэт – да только не гвардейца, а одетого в пастушьи одежды чужака. Человек подходил все ближе и ближе. Жак смотрел на него и узнавал в нем одного из сыновей Ашира, а потому молчал и улыбался. Только чуть погодя он понял, что между Астернотовскими горами и местом их ночлега сотни миль…

Филипп уже сам готовился отправиться за мальчиком, поднявшись с поваленного дерева, укрытого льняником, когда услышал далекий детский вскрик. Тогда он резко обратился лицом к лесу, и его взор стал очень серьезен. Замерев, он вслушался. Подвесив на перевязь к ножнам с мечом еще и кинжал, граф приказал солрам:

– От костра не отходить. Коль явится что из леса, не разбегаться! Ждать всем здесь! Ясно?

Он пропал во тьме, слившись с ней, будто с родной стихией. Гвардейцы остались одни в полном недоумении, но, ощутив в словах господина угрозу, начали торопливо складывать посуду и собирать лагерь, оставляя необходимое лишь для ночлега. Чтобы, если что, можно было быстро собраться и отправиться в путь.

А Филипп шел по подтаявшему черному лесу. Он переступал корневища, продирался сквозь кусты, которые торчали проволокой, поднимался по холмам, проваливаясь по щиколотку в снег. Темная ночь была для него светлыми сумерками, но до чего же неприветлив этот ельник… В воздухе разливался свежий запах крови, и граф шел на него, пока, наконец, не обнаружил мальчика-пажа. Тот стоял и покачивался у толстой ели, повернувшись спиной. Голову он безвольно уронил на грудь. Его трясло, будто он сильно замерз, а у его ног был разбросан собранный им валежник. Еще чуть дальше лежал мертвый пастух с кровоточащей глоткой – и тут же в руке у него покоился нож, которым он сам себя и прирезал.

– Где она? – прогремел Жак полным гнева голосом. – Как посмел ты, смертный?

– Никто не знает, – ответил ледяным голосом Филипп.

– Никто? Никто!? А ты?

В ярости Жак развернулся. Скорее это даже тело его будто развернуло какой-то силой – и из-под хмурых бровей взглянули глаза, вспыхнувшие лютой злобой, какой никогда не бывает у невинного ребенка. Жак вскинул руку, и Филипп почувствовал, как воздух вокруг него всколыхнулся и сжался пружиной. Он успел среагировать, отпрыгнул, когда позади раздался грохот. Это затрещали ели, вырываемые с корнем, забились друг об друга камни, вздымаясь и летая в воздухе. Воздух наполнился жужжанием, грохотом и стонами ветра!

Вся эта злая атака, эта буря природы, призванная демоном, обрушилась на Филиппа.

Он успел уклониться от летящего в него валуна, обдавшего его россыпью земли. В прыжке прорвался сквозь острые, как ножи, палки, который обрушились на него ливнем. Однако часть исполосовала его лицо, повредила левый глаз, отчего он ослеп на него – кровь полилась по разорванной щеке. Боль вспыхнула огнем, но он притупил ее. Затем почувствовал, как под ним ходуном заходил холм, но не растерявшись, он скакнул к велисиалу, сидящему в теле Жака. Тот отступил. Перед ним образовался щит из камней, и Филипп тут же получил сильный удар в ключицу, когда стал от них уворачиваться. Плечо его с хрустом вывернуло, а графу, чтобы избежать смерти, пришлось отпрыгнуть в сторону – и остальные камни пролетели мимо в другом направлении.