Чжан Вэй – Старый корабль (страница 26)

Вся в слезах, Даси тяжело дышала:

— Ты мне нравишься на сто миллионов. Неси меня, куда хочешь, всё равно, куда. Я последую за тобой. Ты хочешь меня? Бери меня, убей меня, ни за что не буду на тебя сетовать… я!

Цзяньсу ни с того ни с сего шлёпнул её, потом снова закутал под накидку. Видя, что освещение понемногу меняется, он бросил:

— Рано или поздно ты будешь моей. — Поставил её на пол и велел идти в цех. Она противилась, пришлось её подтолкнуть, и только тогда она ушла.

«Бедолага!» — вздохнул он про себя.

Уже через много дней Цзяньсу вспомнил о произошедшем в то раннее утро у отстойника и испытал глубокое сожаление. Пожалел, что промешкал и что Чжао Додо дёшево отделался; даже пожалел, что сразу не отнёс Даси к себе домой. Ему, крепкому зрелому мужчине, у которого кровь кипела в жилах, никак не удавалось спокойно спать и не получалось с расчётами. Та огромная цифра словно мелкой сетью опутывала всё тело, глубоко врезалась в плоть и вызывала невероятные мучения. Он так ворочался на кане, что даже замарал циновку. Сунул руку, понюхал: кровь. Снова улёгся на спину, вперясь в почерневшую балку. И в душе пришло понимание: эти два дела рано или поздно будут завершены, должны быть завершены.

На третий день за ним домой неожиданно прибежал человек от Додо.

— Чан пропал! Чан пропал! — торопился выкрикнуть он.

Охнув, Цзяньсу сел на кане, не веря своим ушам. Он даже переспросил пару раз, а в душе уже запрыгал маленький зверёк радости. Он кое-как оделся и с колотящимся сердцем помчался на фабрику.

Множество людей стояли у входа, опустив руки, а «Крутой» Додо с красными глазами то выбегал, то забегал обратно. Везде Цзяньсу видел безграничную радость и бесконечное непонимание. Как и прежде, раздавался звон стального черпака, работник колотил что было сил, пот катил с бедняги градом, а белоснежная масса крахмала так и не вытягивалась в лапшу. Кусочки оторвавшейся лапши плавали в клокочущей воде, как озорные рыбки. Размешивающие крахмальную массу, как и раньше, двигались вокруг большого керамического чана. В это время «Крутой» Додо, предполагая, что масса размешивается неравномерно, орал, чтобы ритмичное «хэнъ-я» звучало громче. И вот уже мужчины и женщины стали выкрикивать на каждом шагу «хэнъ-я», «хэнъ-я», погружая в массу чуть ли не полруки. Цзяньсу тоже направился к самому отстойнику и, подойдя поближе, ощутил кислый запах. Не оседал крахмал и в нескольких тестовых стаканах на бетонной стойке, в них плавали неразделившиеся кусочки. Уже не приятного салатного цвета, а мутная и грязная, поверхность чана беспрерывно пузырилась. Образовавшийся посередине большущий пузырь довольно долго плавал, потом с громким хлопком исчез. Когда Цзяньсу ещё только подходил к фабрике, он уже почувствовал доносящуюся вонь, и сердце радостно забилось. Он понял, что на этот раз ситуация с «пропавшим чаном» довольно серьёзная, в таких случаях всегда появлялся подобный запах. Он присел на корточки и закурил, оглядываясь по сторонам. Промывавшая лапшу Наонао, видать, надышалась этого запаха и, зажав нос, отбежала к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Её с яростным воплем остановил Додо: «А ну, марш на рабочее место! Поглядим, мать твою, кто сегодня посмеет отлынивать…» Цзяньсу это казалось забавным. Лица всех вокруг, словно по мановению невидимой волшебной длани, сделались строгими и торжественными. Никто не смел шутить и хихикать. Все хранили молчание. Цзяньсу заметил Даси, и ему показалось, что лишь она остаётся беззаботной и спокойной, то и дело поглядывая на него. Даже в такой момент кокетничает, надо же!

Додо вскоре вымотался. Зыркая по сторонам, он искал Цзяньсу, и наконец его взгляд упал на него.

— Ну, вот и посмотрим, на что ты, техник, годишься, — хмуро выдохнул он, злобно выпучив глаза. — Войско обучают тысячу дней, а используют один раз[35].

— Верно, — согласился Цзяньсу, выпустив клуб дыма. — Я здесь уже долго сижу и наблюдаю, размышляю, как быть. Ни один техник не даст гарантию, что никогда не случится «пропавший чан»…

— Но чан-то пропал, выручай давай! — прорычал Додо. — А не можешь, дуй за старшим братом!

Усмехнувшись, Цзяньсу направился к отстойнику. Под взглядом Додо поплескал раствор стальным ковшом, сам не понимая зачем. Потом ещё раз помешал массу в чане перед собой, посмотрел и крикнул: «Стой!». Смерил температуру ошпаренной фасоли, дал указание снова сменить воду. Додо ходил за ним, как хвостик.

— Сперва надо пять дней поглядеть, — сообщил ему Цзяньсу. — Может, что и нащупаем.

Додо нечего было возразить, и он лишь хмыкнул.

На другой день кислятиной воняло уже на всей фабрике; на третий — из отстойника едко запахло чем-то пригорелым; на четвёртый день все остальные запахи перекрыла вонь, от которой не было никакого спасения. Смердело всё хуже и хуже, люди про себя ахали: «Конец». Заявился хмурый Ли Юймин, партсекретарь улицы Гаодин. Староста Луань Чунь-цзи ругался на чём свет стоит, мол, предпринимаемые меры неэффективны. «Крутой» Додо пошёл на старую мельничку за Баопу, и Цзяньсу подумал, что брат точно не придёт. Увидев его входящим вслед за Додо, страшно удивился и свирепо уставился на Баопу. Будто ничего не замечая, сутуля широкую спину и чуть раздувая ноздри, Баопу стремительно прошёл к отстойнику… Додо своими руками привязал на дверь красную ленту — оберег — и вновь отправился в «Балийский универмаг» за урождённой Ван. Та сидела в безрукавке на подкладке и завтракала. Придерживая двумя руками выпирающий живот, она вошла, остановилась и с необычайной бдительностью, сверкая глазами, огляделась по сторонам. Потом уселась в большое кресло, которое Додо притащил самолично, и крепко зажмурилась.

В течение часа Баопу просидел в углу на корточках, потом скинул одежду, оставшись в одной майке, и принялся с силой мешать раствор в чане. Помешает, отойдёт посмотреть к чану с ошпаренной фасолью или заберётся на площадку над чаном с крахмалом. Так прошло десять с лишним дней. За это время он уходил из цеха только по нужде. Проголодавшись, поджаривал кусок крахмала и ел, а ночью спал, прислонившись к стене. Когда Цзяньсу пытался заговорить с ним, он не откликался. Прошло немного времени, он побледнел, стал хрипеть, глаза покраснели, и с людьми он говорил жестами.

Многих привлекала урождённая Ван. Все смотрели, как раздуваются её припорошенные пылью крылья носа, как ходит вверх вниз кадык, и всё это в молчании. Потом она махнула правой рукой, велела Додо прогнать всех прочь и медленно и ровно заговорила:

— У вражды нет причины, у долга нет должника, без тучек бывает дождь. Седьмого и девятого числа встретишь подлого человека, вьюн поднял муть в воде.

— Подлого человека фамилия случаем не Суй? — всполошился Додо. Урождённая Ван покачала головой и произнесла ещё одну фразу:

— В Поднебесной женщины подлыми делами славятся, женская душа в трещинках.

Чжао Додо, как ни ломал голову, ничего не понял и стал умолять урождённую Ван объяснить дальше, но та ощерила мелкие чёрные зубы и поджала уголки рта:

— Давай молитву за тебя прочитаю. — Закрыла глаза, поджала ноги на сиденье и забормотала. Ни слова было не разобрать, и Додо присел на корточки в сторонке. На лбу у него выступила испарина. Урождённая Ван обладала удивительно способностью долго сидеть и просидела так в кресле до рассвета следующего дня. Вечером слова её молитвы становились тише, и их почти не было слышно, но в глухой ночи, когда всё вокруг затихало, вдруг становились громче. Несколько девиц, прикорнувших недалеко от чана с крахмалом и чана с водой, одна за другой проснулись и, словно во сне, помчались к креслу. Ван сидела неподвижно, среди её заунывного бормотания прозвучало лишь «смелые» — и работницы бегом вернулись на свои места.

Баопу всю ночь провёл у отстойника, и только дождавшись, когда всё пришло в норму и по фабрике разлилось благоухание, вернулся на старую мельничку. Снова разнеслись удары ковшом, снова Наонао принялась промывать лапшу. Чжао Додо за эти десять дней занедужил, голова раскалывалась, ему поставили банки на лоб, от чего остались три багровых следа. Но голова по-прежнему плохо соображала, и он никак не мог понять, то ли ситуацию с «пропавшим чаном» исправила божественная урождённая Ван, то ли простой мирянин Суй Баопу.

Цзяньсу беспомощно взирал, как старший брат вернулся на мельничку. Подождав пару дней, он отправился к нему и не успел войти, как Баопу уставился на него. Цзяньсу этого взгляда совсем не испугался и встретил его с высоко поднятой головой. Баопу стиснул зубы, щека у него подёргивалась, взгляд всё больше леденел.

— Да что опять со мной не так? — изумился Цзяньсу.

Баопу лишь хмыкнул:

— Ты всё прекрасно понимаешь.

— Ничего я не понимаю.

И тут Баопу рыкнул:

— Ты больше десяти тысяч цзиней фасоли псу под хвост пустил!

Побледневший Цзяньсу твёрдо отпирался. Он объяснял, в чём дело, а губы его тряслись от волнения. В конце концов он презрительно усмехнулся:

— Я и правда хотел так сделать. Но вот случая не представилось. Это и впрямь знамение небесное.

Баопу словно не слышал его слов:

— Знаю я твой норов. Как не знать! Я у себя на мельничке давно чувствую, что может настать такой день. Ты на такое, ой, как способен!..