Чжан Вэй – Старый корабль (страница 18)

Все, кто был в хижине и рядом с ней, долго молчали. Наступил самый важный момент. На улице не было видно, что делает Четвёртый Барин, но все понимали, что он тоже соболезнует. Раньше война[25] была чем-то чужим и далёким, а теперь у неё появилась связь с Валичжэнем. Она стала чем-то осязаемым, будто шла под стенами городка. Артиллерийская канонада сотрясала мрачные крепостные зубцы, стены древнего Лайцзыго, лилась кровь. Валичжэнь не только посылал на неё своих сынов, но и сам… Через какое-то время Четвёртый Барин вышел. Ступал он, как и раньше, — не торопясь, не останавливаясь, прошёл мимо навеса, и направился дальше.

Покачиваясь в ночи, его коренастая фигура постепенно исчезла во мраке.

Снова донеслись звуки флейты. Они словно напомнили пришлым музыкантам об их обязанностях, они перемигнулись и опять заиграли.

Баопу молча сидел в толпе и со спины походил на мрачную каменную глыбу. Хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки, его тело похолодело. В конце концов он встал и пошёл прочь. Неподалёку от хижины рядом со стогом сена посверкивали искорки. «Кто там?» — спросил Баопу. Никто не ответил. Наклонив голову и всмотревшись, он увидел дядюшку Суй Бучжао, свернувшегося на сене. Рядом сидели Ли Чжичан, техник Ли из изыскательской партии и ещё один рабочий. Баопу сел рядом. Полулежавший дядюшка то и дело причмокивал: оказалось, у него была бутылка вина, к которой он прикладывался. Разговор вела пара молодых людей, иногда из сена подавали голос и те, кто постарше. Прислушавшись к разговору, Баопу похолодел ещё больше. Разговор вертелся вокруг передовой и Даху. Кроме пронзительных звуков флейты в ушах Баопу зазвучал беспрерывный грохот. Было непонятно, грохочет это старый жёрнов или гремят пушки. В ночном мраке он явственно увидел вдалеке улыбающегося Даху. Под грохот орудий Даху в замаскированной ветками каске махнул ему рукой и куда-то побежал.

Часть, в которой служил Даху, была на передовой уже несколько месяцев. Шло обучение, и солдатам с севера приходилось особенно несладко. Ещё месяц, и могли бросить в бой — все испытывали нетерпение. Чем раньше начнётся, тем раньше кончится. В первый же месяц Даху назначили командиром отделения, все обращались к нему «командир отделения Ху». «Нам бы ещё командира отделения Луна[26], — сказал по этому поводу командир роты Фан Гэ, — и было бы как в поговорке — „живой дракон и живой тигр“[27]». Даху сказал, что одного его хорошего приятеля из родных мест зовут Ли Юйлун — Нефритовый Дракон. Вот его и величают «командиром отделения Лун». Но он не из их роты. Фан Гэ от досады только языком прищёлкнул. Он обнял Даху и прошёл с ним несколько шагов. Ему нравился этот паренёк с берегов Луцинхэ, симпатичный, сметливый и совсем не замкнутый. Такие всегда найдут способ выполнить любую задачу. Пару дней назад Фан Гэ послал его за боеприпасами, так повозки других рот вернулись пустыми, а повозка Даху — доверху гружёной. «Наверняка на складе симпатичная девчонка», — пошутил ротный. Даху лишь улыбнулся. После этого Фан Гэ снова послал Даху за стальными конструкциями для сооружения убежищ. Несколько уже имелось, но их было недостаточно. Очень уж нужны были ротному эти железяки. Даху с радостью взялся выполнить эту задачу. Во время учебной подготовки он познакомился с красоткой по имени Цюцю, которая жила в соседней деревне. Цюцю делала бамбуковые клетки в другой деревне, и он собирался подвезти её. Всё так и вышло, на одной повозке прибыли стальные конструкции и прекрасная Цюцю.

Приближался Первомай, праздник труда. В части намечался торжественный обед, предполагалась и встреча с местными жителями. Часть вскоре должна была уходить, и праздник получался особенный. И вино будет самое лучшее, и песни самые красивые и волнующе. А у Даху ещё намечалось свидание с той красавицей. И когда он пел, пил вино и танцевал, думал об одном. А как увидится с ней, будет думать об этом ещё сильнее. Особая чувственность и врождённые способности выходцев из семьи Суй ярко проявлялись и в нём. Если он чем-то загорался, возбуждение накрывало его волна за волной, да так, что всего трясло. Это лишний раз подтверждало: за что бы ни брались члены семьи Суй, их порыв, по сравнению с другими, получался ярче, к тому же его невозможно было сдержать. На вечеринке с местными он спел оригинальную песню, которую никто не слышал. В Валичжэне её знал и стар, и млад, а принесли песню те, кто несколько поколений назад плавал на кораблях. В этой песне были такие слова: «В небесной глазури над горами Кунь и Юй часто висят облака, под гром барабанов и гонгов идут корабли. Прежде, чем стрелка укажет на Чикань, увидим горы — это Куньлунь. Горы эти высоки, с добрым ветром минуем и их. В бухту Паханг нам не след, идём к горам, что зовутся Чжупань. Вершины сияют, леса бамбука на запад и восток. У острова Лоханьэр мелко, миновали белые рифы прохода Лунъя. Муж ушёл на юг и в западные края, жена с сыном зажгут ароматные свечи; жена с сыном зажгут свечи, склонят головы и помолятся. Добрый ветер доставь в западные моря. Муж ушёл на юг в Паханг продавать панцири для гадания и черепаховые украшения. Хорошие гребни оставит ей, что похуже, продаст. Новее нового добрый корабль, рассекает волны, как дракон; якоря, как драконовы когти, в Макао и Гонконге за него дадут тысячу золотых». Даху пел, широко раскрывая рот, а за спиной у него названивал в такт маленький колокольчик. Песня была очень простая, звучала то громче, то тише, без особой мелодичности и эмоциональности. Но некая странная сила в ней сразу увлекла слушателей. Все слушали как заворожённые. И никак было с этим не совладать.

— Нечистая сила, Даху, — изумился Фан Гэ, — откуда такая славная песня?

На кончике носа Даху повисла капелька пота, и он смущённо произнёс:

— Мы из Валичжэня — городок такой. Там у нас все знают эту песню.

Все стали говорить, что не знают такого городка. И расстроенный Даху замолк. После него выступало ещё немало исполнителей, хор пел «Ключевая вода на границе прозрачна и чиста»[28], но она прозвучала так неинтересно и безвкусно, что и слушать до конца не хотелось.

После окончания вечеринки пили вино. Угощение было обильное. Когда все уже были навеселе, прибыл почествовать вином бойцов кто-то из начальства. Когда он ушёл, все продолжили пить.

— Это праздник труда, — заявил Фан Гэ. — Мы сражаемся, а это тоже труд, стало быть, это и наш праздник.

Его тактично поправил комиссар, добавивший:

— Мы сражаемся, чтобы защитить труд, вот поэтому это и наш праздник.

Вино лилось рекой, разбитые при чоканье рюмки заменяли новыми. Кто-то с раскрасневшейся шеей стал подначивать Даху спеть ещё раз песню, что поют в Валичжэне, но Даху не стал. У него теперь все мысли крутились вокруг Цюцю. На магнитофоне поставили запись музыки диско, и все стали пить дальше под однообразный мотив. «Победа непременно будет за нами!» — провозгласил кто-то. Даху, который краем уха слушал весь этот гвалт, заметил, что на него никто не обращает внимания. Он незаметно скрылся и помчался прямо в густую бамбуковую рощу.

В роще было темно, стволы раскачивались под лёгким ветерком, грациозные, как нежное тело Цюцю. Он со свистом переводил дыхание, а в груди уже занимался тёплый и сладкий аромат. Дошёл до участка мёртвого бамбука, сделал пять шагов влево, потом десять шагов вперёд. И тихонько присел на корточки, ожидая и страстно желая позвать её по имени. Так прошло минут десять, изогнутые стволы под ветерком собрались вместе. Когда они снова разошлись, в рощу одним прыжком ворвалась Цюцю.

— Какой же ты боец? — воскликнула она, заключив его в объятия и дрожа всем телом. Он беззвучно рассмеялся, и они крепко прижались друг к другу. — Какие у тебя руки холодные, — проговорила Цюцю. — Эх, и правда хочется отшлёпать тебя как следует.

Даху молчал. Руками он ласково держал её за шею и гладил под рубашкой гладкую, дышащую жаром кожу. Потом рука остановилась, и он уткнулся лбом ей в грудь. Страшно смущённая, ужасно счастливая, она шлёпала его по спине, неторопливо и нежно, как младенца. Заснул он, что ли? Ни звука. Ветер шелестит листьями бамбука, откуда-то издалека донеслись звуки артиллерийской канонады. Как глухо звучат разрывы этой ночью! На рассвете, может, опять привезут раненых. Цюцю и многие другие девушки из деревни записались в отряд. Они будут отмывать их от крови. При звуках канонады Цюцю перестала шлёпать его. Даху поднял голову.

— Когда уходите?

— Послезавтра, — кивнул Даху.

— Боишься?

Даху помотал головой. Потом сказал:

— Мой земляк Ли Юйлун отправился на передовую чуть больше месяца назад.

Стоило ему произнести эти слова, как неподалёку кто-то глухо кашлянул. Он в панике хотел отдёрнуть руки, но в это время в лицо ударил яркий, резкий свет фонарика. Не успел он что-то вымолвить, как человек перед ним назвал его по имени. По голосу он узнал одного из полковых командиров, тут же отстранился от Цюцю и вытянулся по струнке.

В ту ночь Даху посадили под арест. Части предстояло выступать на передовую, и дело представлялось очень серьёзным. Ротный Фан Гэ дорожил им, но ничего не мог поделать. На другой день после обеда в роте срочно созвали собрание. Согласно принятому в полку решению, Даху снимали с должности командира отделения, а кроме того, чтобы дать возможность отличиться в бою, включили в списки ударной первой линии. Рыдавшая Цюцю оставалась на территории роты и долго не хотела уходить.