Чжан Вэй – Старый корабль (страница 17)
В крохотной тростниковой хижине из трёх комнат вился дымок от благовонных свечей — знакомый всем запах смерти. Пару одёжных шкафов составили в одну высокую подставку, наверху расстелили циновку и закрыли всё простынёй. Сверху наставили множество чашек и мерцающих серо-жёлтыми огоньками свечек. В чашках в основном была разноцветная лапша, посыпанная нежно-зелёной кинзой и накрытая яичницей. Позади всего этого располагались фотографии человека, которому предназначались подношения. Фотографии не увеличенные, маленькие, были вставлены в одну большую рамку. Одна посередине, в красном и жёлтом цвете, была снята через полгода после ухода Даху: он в военной форме, этакий бравый вояка, почти все девицы городка выстраивались в очередь к ней. В пляшущем свете свечей старики, опираясь на посох, нагибались, чтобы рассмотреть её.
В полночь явилась урождённая Ван с пачкой жёлтой рисовой бумаги и ароматными свечами. Она передала всё старухе-хозяйке, которая велела маленькому сыну рядом поплевать на карандаш и всё записать. Урождённая Ван с торжественным выражением лица пробормотала вполголоса несколько фраз. Затем старуха-хозяйка начертила на земле прутиком овал и принялась жечь в центре бумагу. Урождённая Ван, что-то приговаривая, побрызгала вином сверху и снизу, а также слева и справа от огня. Капли вина попали на языки пламени, которые тут же скакнули вверх. Дым сгустился, люди закашляли, потекли слёзы. Ван уселась на самую большую циновку и прикрыла веки. Её рукава свесились, плечи тоже, серая шея была тонкой, длинной, но крепкой. Уткнувшись подбородком в грудь, она запела. Запела негромко, жужжа, как вращающаяся прялка. Люди стали покачиваться в такт её песнопению, раскачиваясь всё больше и больше, словно их всех поместили в огромную ванну, а Ван неспешно помешивала в ней воду. Так продолжалось до самого рассвета, Ван всё так же пела, многие заснули и повалились на землю. Старики сидели на земле, опершись двумя руками на посохи, свесив голову между ног, расслабленно раскрыв рты. Многим казалось, что они, волоча ноги, входят в старый храм и слышат, как старый монах читает сутры. Спешно выскочили они, лишь когда храм загорелся, и, открыв глаза, увидели, что уже рассвело. Солнце залило окно красным, свечи прогорели, урождённая Ван спустилась с циновки и повернулась, чтобы уйти. Её ухватили за рукав старуха-хозяйка с сыном. Ван, кивнув, что-то сказала, и мать с сыном её отпустили.
Когда совсем рассвело, семья Суй в полном составе принялась за дело. На пустыре перед хижиной соорудили навес из тростниковых циновок. Под ним поставили ярко-красный квадратный стол и стулья, на столе появились чайники и чашки. Когда всё было приготовлено, день уже клонился к закату. Урождённая Ван, как договорились, в полном безмолвии привела пять или шесть незнакомых мужчин с сона и цинями[24], которые, ни слова не говоря, расселись за столом. Незнакомцы переглянулись и заиграли. Только тогда Ван вошла в хижину и снова уселась на самую большую циновку. Струнные инструменты звучали невыразимо прекрасно и трогательно. В Валичжэне были такие, кто сроду не слыхивал старинной музыки, хотя некоторые ещё смутно что-то помнили. Музыкантов окружило бесчисленное множество людей, и пришедшим к вечеру уже некуда было подступиться. Из производственного цеха сбежали почти все, за работниками явился «Крутой» Додо, но и он застрял там, очарованный музыкой. Желтоватым светом выделялись незнакомые лица исполнителей, они делали своё дело со страстью, выкладываясь до конца, нынче уже нет той чувственности. Музыканты не переглядывались, а будто застыли, причём один с совершенно дурацким выражением лица. Инструменты они в руках не зажимали, те словно и не звучали — звуки сами текли легко и свободно. Сидя на земле, люди внимали с закрытыми глазами и ощущали себя словно во сне, будто попав в царство небожителей, таинственное и непостижимое. Когда музыканты сделали перерыв, чтобы выпить воды, в толпе раздались глубокие вздохи. Некоторые тут же вспомнили, что нужно спросить, откуда взялись эти превосходные исполнители, и выяснили, что их привела урождённая Ван. Больше никто не удивлялся. Через некоторое время музыканты принялись играть вновь, все затаили дыхание и прикрыли глаза. И тут до их слуха донёсся резкий звук. Все тут же вопросительно открыли глаза. Музыка на время стихла.
Наконец заметили, что непонятно когда в толпу затесался Бо Сы и, обливаясь слезами, уселся на порожек старых ворот и вынул из рукава флейту. На него сердито закричали, стали прогонять, но он, не слушая никого, знай себе играл. Кто-то пнул его, а ему всё нипочём. Но когда подошёл охранник Эр Хуай с винтовкой на плече и сказал, что сломает ему флейту, он, прижав её к себе, стал валяться в пыли, а потом, улучив момент, убежал.
Музыка звучала до полуночи, головы людей покрыла холодная роса. Корпуса циней промокли, звук стал тише и потерял звонкость, словно всхлипывая. И тут с реки снова донёсся пронзительный голос флейты, от которого защемило сердце. Звук флейты в ночи не спутаешь ни с чем. Его магическая сила впервые в таком полном объёме проявилась перед жителями городка. Он походил и на пение женщины, и на всхлипывание мужчины, и в беспредельной радости проявлялась беспредельная печаль. Он дышал холодом осенней ночи, бесконечно меняя тональность с высокой на низкую, как стрелы в полёте. По какой причине и с какого времени Бо Сы понадобилось так бесконечно долго играть? Никто не знал. Только звуки флейты заставили людей погрузиться в воспоминания о прошлом, вспомнить о горестях и радостях, вспомнить Даху в детстве, когда он голозадым ловил рыбу на оросительном канале там, где в Цинлунхэ впадает маленькая речушка. В зарослях клещевины Даху тоже сделал себе маленькую зелёную флейту и дудел в неё. Однажды он забрался на абрикос, отломил прозрачную смолу и сунул в рот, думая, что это то же, что и засахаренные фрукты урождённой Ван. Пронзительно плачет флейта, под её звуки людям представился Даху, лежащий на желтозёме передовой в разодранной военной форме: бледный лоб, в уголках рта кровь. Печально вздыхая, сидевшие под навесом музыканты стали понемногу подниматься, будто стыдясь, что они хуже, и опускали инструменты. Как и все, они слышали звучащую вдалеке флейту. Через какое-то время флейта вдруг резко умолкла. Все расстроились и стали растерянно оглядываться по сторонам. В прозрачном ночном воздухе низко висели звёзды, всё тяжелее ложилась роса. Забегал Эр Хуай с винтовкой, наступая на сидящих, выставив руки и освобождая проход. Народ понял, в чём дело, почти одновременно выдохнув: «Четвёртый Барин».
По освобождённому проходу неторопливо двигался мужчина лет шестидесяти. Блестящие чёрные глаза под широкими нависшими веками пару раз скользнули по сторонам, а потом обратились под ноги. Голова его была выбрита, а лицо выскоблено — ни волоска. Шея спереди была толстовата, кожа на лице — необычно влажная, с проступающим румянцем. Широкий в поясе живот выпячен вперёд, свободная тёмно-коричневая рубашка перехвачена кожаным ремнём. На лице застыло солидное выражение пожилого человека, длинные брови беспокойно подрагивали. Его добродушная физиономия и плотно сжатые уголки рта внушали спокойствие и уверенность. Рубашка ручной работы с тонкими стёжками сидела как влитая. У такой одежды рукава кроятся отдельно, а потом пришиваются — отсюда впечатление, что плечи и предплечья необычно крупные. Ступал он основательно, неторопливо двигая большими ягодицами, зашёл под навес и остановился. Тут все заметили, что за Четвёртым Барином следуют также староста Луань Чуньцзи и партсекретарь Ли Юймин. Четвёртый Барин негромко кашлянул, чужаки-музыканты разом встали, уже не такие застывшие, как во время исполнения, они спешили кланяться, кивать и старательно улыбаться. Ни слова не говоря, Четвёртый Барин протянул вперёд широкие мясистые ладони и махнул вниз, приглашая музыкантов сесть. Чуть согнувшись, подлил одному из них холодного чаю и проследовал в хижину.
Там все обрывочные звуки стихли. Ведя за руку маленького сына, хозяйка маленькими шажками стремительно вышла навстречу, сдавленно вскрикнула и ударилась в плач. Четвёртый Барин взял её за руку и держал минут пять. Плечи старухи обмякли, втянулись, дрожа, она словно стала меньше и беззвучно всхлипывала вперемежку с причитаниями: «Ах, Четвёртый Барин, и тебя огорчило случившееся с Даху! Несчастная я, несчастная вся семья Суй. Четвёртый Барин, тебя это тронуло…»
Четвёртый Барин отпустил руку, шагнул вперёд, посмотрел на фотографию Даху и взял ароматную свечу. Зажёг её и отвесил глубокий поклон. Из тени вышла урождённая Ван и, опустив руки, встала рядом со старухой. Уголки её губ были сжаты сильнее, чем когда-либо, лицо невероятно подряхлело. Она уставилась на шейные складки Четвёртого Барина. Заметив травинку на одежде, протянула руку и сняла её. В это время вошли Луань Чуньцзи и Ли Юймин. Они стали выражать сочувствие, говоря, что такие, как Даху — честь и слава всего Валичжэня; не надо убиваться, не стоит слишком много внимания уделять суевериям; нынче суеверия вообще ничего не значат, а по отношению к героям вообще лучше всего обходиться без них. При последней фразе урождённая Ван, прищурившись, глянула на них и ощерилась, показав полный рот маленьких чёрных зубов. Они поспешно отвернулись.