Чжан Вэй – Старый корабль (страница 16)

Всё тело похолодело, но, заключив Сяо Куй в объятия, он ощутил, как грудь словно опалило жаром. Сяо Куй отчаянно сопротивлялась, тяжело дыша и скрестив руки на груди. Он отвёл их, и она тут же стала гладить его грубые ладони. В темноте слышалось её тяжёлое дыхание, она словно задыхалась, постанывая. Баопу распустил её длинные волосы и скинул то немногое, что на ней было, бормоча словно сам с собой:

«Вот так вот, ты пойми. Уже не знаю, куда мне деваться, каждый день такая беда. Молния что-то пополам расколола. Боишься, поди, ни зги не видать. Бедняжка, вот так, вот так… Сверчкова клетка рассохлась на ветру, ткни рукой — и рассыплется. Бедолага он бедолага и есть… Ну куда деваться, глянь, хуже меня и нет никого. Вот так, вот так. Твои ручки, о-хо-хо, я весь щетиной оброс. Ну и болван же я, камня кусок. А ты, ты… Снова гром гремит, вот расколола бы меня молния. Ладно, не буду об этом. Ты, твои ручки. Ну как тут быть! Ты, Сяо Куй, Сяо Куй… — Сяо Куй целовала его без остановки, и он перестал бормотать. А при вспышке молнии увидел, как у неё по телу течёт пот. — Не раз думал отнести тебя к себе, — продолжал он. — Заперлись бы там и не выходили. Старый жёрнов пусть себе вертится, а мы с тобой так и жили бы, в своём домике».

Сяо Куй не промолвила не слова. Её глаза пробудили воспоминание о том, как всё было пару лет назад под ивами, вспомнились её слова: «Рано или поздно я стану твоей». — «Славно», — исполненный счастья, шепнул он ей на ухо.

Несколько ночей подряд после грозы Баопу сладко спал. Ему хотелось разделить радость с братом и сестрой, и он приходил к ним поболтать. Лицо Ханьчжан светилось добром, а у Цзяньсу настроение вдруг испортилось, вокруг его глаз легли чёрные круги. «Не везёт мне в любви», — сказал он, Баопу ничуть не удивился, лишь долго вздыхал. Никуда не денешься, такая уж доля у нынешнего поколения семьи Суй: любовь случается, а жениться не выходит… Пару дней спустя вернулся Чжаолу. Целый год не было видно этого человека, работавшего в чужих краях, лицо посерело, резко обозначились скулы. Но он заявил, что снова уедет и вернулся лишь для того, чтобы «не откладывать с ребёнком». — Провёл в Валичжэне чуть больше месяца, сказал: «Ну, хватит!» и снова отправился в Дунбэй. И уже не вернулся. Через полгода пришло известие о его смерти: его завалило в шахте на глубине несколько сотен метров. Сяо Куй больше не ступала из проулка семьи Чжао ни шагу. Потом Баопу встретил на улице женщину в трауре и узнал в ней Сяо Куй.

Сяо Куй родила Малыша Лэйлэй. Баопу всё больше слабел и потом свалился в болезни. Го Юнь щупал ему пульс, разглядывал налёт на языке, внимательно осматривал руки и спину. На коже Баопу выступили пятна, мучил жар и жажда, появились качественные изменения на языке пурпурной окраски. «Внутренний жар не разрешился, — вздохнул старик-лекарь, — обволакивающий снаружи увеличился, жизненные силы — дыхание и кровь — страдают от огня, жар мешает деятельности сердца». И выписал так называемый «рецепт Нефритовой Девы»: сварить соломоцвет двузубый, добавить измельчённый корень наперстянки и чёрный женьшень. Баопу попринимал лекарство несколько дней, ему стало лучше, но пятна на коже остались. Го Юнь выписал рецепт отвара и от них: один лян[22] гипса, три цяня[23] лакричника, три цзиня чёрного женьшеня, четыре цяня корня чжиму, один цянь рога носорога, четыре цяня обрушенного риса. Баопу принимал лекарство, как предписано, не позволял себе нерадивости и, когда дело пошло на поправку, стал просматривать книги по медицине. И понял, что Го Юнь придерживается принципа «жар внутренний лечи солёным и холодным, вдобавок используй горькое и сладкое». Но всё это были меры для ослабления болезни, а не для излечения. Когда Баопу спросил об этом у Го Юня, тот, кивнув, подтвердил и добавил, что главное — безмятежность сердца, польза в тонизировании неустойчивого, необходимо «делать дыхательные упражнения, самому беречь дух». Выслушав его, Баопу надолго погрузился в молчание. По его мнению, членам семьи Суй от такой болезни, пожалуй, не излечиться.

Почти через каждую пару дней он начинал ворочаться туда-сюда на кане, не в силах заснуть, и так в течение почти двадцати лет. Ночами бродил по двору, но к окошку Сяо Куй больше не наведывался. Баопу постоянно слышался храп Чжаолу, грохот обвала в шахте, крик Чжаолу о помощи, он чувствовал на себе укоряющий взгляд мертвеца из мира иного. Перед глазами развевалось траурное платье Сяо Куй. Когда он оказывался у подставки для коровьего гороха, в голову иногда вдруг приходило, что это фундамент дома, где он родился, и тут же начинало колотиться сердце. Ведь только он собственными глазами видел, как горел дом. Он видел, как погибла Хуэйцзы, видел, как она извивалась в последних корчах на кане. Всё это он не смел рассказать Цзяньсу. Но боялся, что Цзяньсу знает, именно этого он опасался. Цзяньсу уже большой, зыркает по сторонам, как молодой леопард, и, наверное, страшно увидеть, как он бросится на свою жертву и начнёт раздирать её зубами.

Как старший сын в семье Суй, Баопу испытывал чувство вины перед Ханьчжан, считая, что не выполняет до конца своих обязанностей по отношению к ней. Ей в этом году уже тридцать четыре, у неё, как и у старшего брата, была любовь, которая так и не закончилась браком. Дядюшка как-то предложил ей выйти за Ли Чжичана, она согласилась, но за пару дней до свадьбы изменила своё решение. Ли Чжичан несколько дней подряд ошивался около сушилки в невыразимой печали. Он считал, что виной тому случившееся у реки под ивами, но она умоляла Ли Чжичана оставить её, потому что считала себя недостойной семьи Ли, что в этой семье все как один хорошие, очень хорошие. Кожа у неё день ото дня бледнела и стала почти прозрачной. Ханьчжан становилась всё более привлекательной, всё более хрупкой. Время от времени она уходила работать в семье Четвёртого Барина и возвращалась ещё более дерзкой и строптивой. Она постоянно была занята какой-то работой, ни дня не бездельничала. Приходила с сушилки и бралась плести коврики из листьев кукурузы: всё доход семье. Сидя у себя на мельничке и глядя вдаль на сушилку, Баопу думал о работавшей там сестре, и печаль вдруг увеличивалась многократно. После ожесточённой ссоры с младшим братом несколько дней кряду он не мог сидеть спокойно — постоянно ныло сердце. Однажды утром он в сердцах отшвырнул совок и отправился на сушилку. Там разносился девичий гомон, слышный издалека. Одна за другой заезжали повозки со свисающими с подставок полосками лапши, и звон колокольчиков мешался с пронзительными голосами девиц. Баопу обошёл самые шумные места и направился туда, где работала его рослая сестра. Она не заметила, как подошёл брат. Двумя руками она механически перебирала лапшу, на лице играла улыбка, а взгляд был устремлён через пустоты в лапше вдаль, туда, где работала Наонао и другие. Баопу смотрел на сестрёнку, и в груди маленькими ручейками разлилась радость. Он решил не подходить ближе и продолжал, не отрываясь, смотреть на неё. Вся окружавшая её лапша была белоснежная, хрустально-прозрачная, ни одного серо-грязного пятнышка. Под ногами у неё поблёскивали песчинки. Баопу словно в первый раз обнаружил, в какой гармонии находится сестра со всем, что есть на сушилке. Он стоял, нащупывая что-то в кармане, нащупал табак и вытащил руку. В этот миг Ханьчжан заметила его, и на лице у неё отразилось немалое удивление.

— Брат! — позвала она. Баопу подошёл, посмотрел на неё и отвёл взгляд в сторону. — Ты никогда здесь не появлялся, — сказала Ханьчжан.

Баопу промолчал и вновь взглянул на неё. Он хотел было сообщить о ссоре с Цзяньсу, но прикусил язык и, помедлив, спросил:

— Го Юнь говорит, ты заболела, что за хворь у тебя приключилась?

Ханьчжан удивлённо оперлась на подставку, вцепившись руками в полоски лапши и глядя на Баопу.

— Ничего я не заболела, — холодно усмехнулась она.

— Нет, ты болеешь! По лицу видно! — повысил голос Баопу.

— Не болею я! — тоже громче повторила Ханьчжан.

Расстроенный Баопу опустил голову. Присел на корточки и, глядя на свои ладони, стал тихо повторять:

— Нельзя так, нельзя, нельзя так больше… Всё нужно начать сначала, нельзя больше так. — С этими словами он встал, вглядываясь вдаль, в сторону реки, где, как древние крепости, молча чернели старые мельнички. И проговорил как простонал: — Эх, семья Суй, семья Суй!.. — Он ещё долго стоял и смотрел. Но через какое-то время вдруг повернулся и строго рявкнул: — Тебе нужно лечиться! Куда это годится, ты не должна стать таким никчёмным человеком, как я, ты ещё молода! Я самый старший, старше тебя на десять с лишним лет, вы с Цзяньсу должны слушаться меня, слушаться!

Ханьчжан молчала. Баопу не сводил с неё глаз. Она подняла голову, глянула на него и задрожала всем телом.

— Так ты пойдёшь лечиться или нет, ответь? — по-прежнему строго переспросил Баопу.

Широко раскрыв глаза, в которых не было слёз, Ханьчжан, не моргая, смотрела на брата. Поглядев так немного, она шагнула вперёд и крепко обняла его за плечи. И стала умолять никогда больше не упоминать о её болезни, никогда, никогда.

Глава 6

«В семье Суй опять кто-то умер!» — уже несколько дней в Валичжэне многие тайком передавали эти слова. Сначала люди не знали, кто именно умер, но потом стали понимать, что это ушедший на фронт Суй Даху. Эта весть облетела полгородка, в подробностях об этом не знали лишь читающие молитвы даосы. Раньше всего новость пришла из изыскательской партии, старший брат одного молодого рабочего служил в одном подразделении с Даху и написал младшему. Потом об этом сообщил Суй Бучжао техник Ли. Так весть дошла до семьи, и однажды все увидели старуху мать Даху. Она с воем бежала по главной улице со старой одеждой сына в руках: «Сыночек мой! Ты ещё и невестку в дом не привёл! Всего девятнадцатый год тебе шёл, сынок!..» Все смотрели на неё, не отрываясь, понимая, что она получила извещение о смерти сына в бою. Старая женщина осела на круглый молитвенный коврик из тростника и рыдала, пока не потеряла голос. Всю вторую половину дня над городком висело безмолвие, даже в цеху рабочие выполняли свою работу, стараясь не шуметь. Урождённая Ван закрыла «Балийский универмаг», старики, любители выпить, услышав об этом, на полпути поворачивали обратно. Опустилась темнота, но никто не зажигал огня. Все поочерёдно стекались в потёмках в дом старухи, чтобы разделить её горе.