Чжан Вэй – Старый корабль (страница 20)

«Брехун», похоже, игнорировал выкрики Суй Бучжао и его призывы о помощи, увлечённо рассказывая о средствах уничтожения человека. Ли Чжичан кивал, иногда рисовал что-то пальцем на земле, словно ему было не запомнить какие-то цифры. Вглядываясь в темноту, откуда доносились звуки флейты, он покачал головой:

— Всё же я не понимаю. Иностранцы не жалеют денег. У них столько атомных бомб, что можно сотворить всё, что угодно, а они задумываются над чем-то ещё…

— Чем больше атомных бомб, тем больше надо задумываться, — хлопнул себя по коленям «брехун», — в том-то и дело. Сам прикинь, несколько больших держав уже много десятков лет стараются перегнать друг друга, ядерного и другого оружия более чем достаточно, пусть у кого-то станет атомных бомб в два раза больше — смысла уже никакого нет. Слишком много этого добра накопилось, никто не осмелится его применить, один применит, другой — и всем крышка. Это из той серии, что «всё, что достигает предела, обращается вспять». Атомных бомб уже столько, что применять их нельзя, пусть лучше спят в своих хранилищах вечным сном. Но если будут реализованы американские «звёздные войны» и появится возможность перехватывать ракеты с ядерным зарядом в воздухе до того, как они поразят твою территорию, разве это не приведёт к изменениям? — Один из слушателей громко выразил своё согласие, и «брехун» надолго умолк, не говоря ни слова. Молчал, молчал, а потом вдруг словно проснувшись, воскликнул: — Силы небесные! Кто-то перехватывать может, а нам тут как быть?

Никто ему не ответил. Из тех, кто был рядом со стогом, ответа не мог дать никто. Суй Бучжао в это время сокрушённо отступился от разбитого корабля и устало развалился на сене. Стояла глубокая тишина. Звёзды на небесах большие-большие, некоторые как фонари. Пронзительный мотив флейты, полный скорби и печали, ещё звучал. Ветер, этот холодный ветер пробирал людей до костей… Баопу скрутил сигарету и натужно сгорбился.

Суй Бучжао повозился с пустой бутылкой и, покачиваясь, встал с сена. Спотыкаясь, он принялся ходить взад-вперёд перед стогом, поблёскивая в темноте серыми глазками. Все перестали говорить и уставились на него. Он швырнул бутылку, она ударилась в глинобитную стену неподалёку и с грохотом разлетелась вдребезги.

— Вот это выстрел! — воскликнул он. И захохотал: — Одним выстрелом, мать его, две мачты снесли. Чего переполошились? У них боевых кораблей много: большие, маленькие, ударные, с надстройками, с навесами. Вон, с юга выворачивают, чтобы разделаться с нашим Валичжэнем. Они-то не знают, что у нашей пристани стоит большой корабль в десять с лишним чжанов длиной, что на нём пять сотен бойцов, шесть орудий! Я стою на крепостной стене и вижу в подзорную трубу их войско — все чумазые, голоштанные. Разозлился и машу рукой: «Быстро разворачивай корабли, открывай огонь, бей этих ублюдков!» Большой корабль со скрипом отваливает от пристани, и ветер ему попутный. Ли Сюаньтун тоже собрался взойти на корабль и устремиться в бой, но я говорю ему, мол, ты лучше молитвы почитай. Славная была битва, она осталась в истории городка, поищите, случилась она в четыреста восемьдесят пятом году до нашей эры… Несколько сотен лет прошло, но люди эту битву не забыли. Слава Валичжэня разнеслась повсюду. Здесь умельцы отовсюду собирались. Почтенный Фань Ли[30] не получил признания в иных краях, в плетёной корзине добрался до Восточного моря. В тот год на берегах Луцинхэ случился страшный холод, неубранную кукурузу побило инеем, спасибо, что из земель к западу от Хуахэ прибыл умелец, прозванный Цзоу Янь[31], и стал играть на флейте. Стоило ему заиграть, как иней тут же растаял. Бо Сы до него далеко, валяется целыми днями у реки да знай наигрывает. И всё же полагаю, что Бо Сы, возможно, перевоплотившийся Цзоу Янь… Не прошло и пары лет после того, как растаял иней, как пришёл Цинь Шихуан[32], явился Сюй Фу[33] из семьи Сюй, что на востоке Вали, со своей дьявольщиной и потащил меня к Цинь Шихуану. Я не пошёл. Медитировать я у Ли Сюаньтуна научился… — При этих словах ноги у Суй Бучжао подкосились и он упал. Все, очнувшись, поспешили к нему на помощь.

Остался лежать один Ли Чжичан. Он слышал выкрики Суй Бучжао, но не вслушивался ни в единое слово, всё ещё размышляя над «звёздными войнами». Зная уже столько подробностей, он никак не мог разобраться. Очень хотелось понять их непосредственное воздействие на тесно связанные с этим вопросы, такие как политика и экономика. Когда «брехун» снова уселся, он попросил его продолжить объяснения. Но тот покачал головой:

— Тут можно объяснять без конца. Потом ещё обсудим. Это вопрос важный, серьёзный. Я даже надеюсь, что найдётся кто-нибудь, кто поспорит со мной по такому вопросу, как сам Валичжэнь — как я спорю об этом со своим дядюшкой…

— Ну куда уж мне! — поспешно заявил Ли Чжичан.

Стал светлеть восток, вокруг разлился ещё больший покой. «В доме Даху колеблется пламя тёмно-жёлтых свечей, — думал Баопу. — Урождённая Ван с каменным лицом спокойно восседает на циновке. Все ждут рассвета. Флейта Бо Сы уже не звучит так пронзительно, как ночью, звук стал слабее и мягче. Ветер тоже уже не такой холодный, как в глубокой ночи, вслед за звуками флейты он тоже стал теплее». Баопу вспомнился странный вывод дядюшки о том, что Бо Сы — это перевоплотившийся Цзоу Янь.

Глава 7

Суй Баопу казалось, что Малыш Лэйлэй ничуть не выше, чем пару лет назад. Он посчитал на пальцах, но выяснить его истинный возраст как-то не получалось. Голова Малыша круглая, волосы выбриты — лишь на макушке целая шапка. Лицо — бледно-розовое, на коже что-то вроде никогда не просыхающей экземы. Уголки глаз как-то странно повёрнуты вверх, совсем как у его отца Ли Чжаолу. Тонкие дуги бровей напоминали девичьи — как у матери, Сяо Куй. Баопу было непросто встречаться с ним наедине, почему-то хотелось обнять. Во сне ему нередко виделось, что он берёт на руки этого никак не выраставшего ребёнка, целует и говорит: «Называй меня папой…» Проходя однажды мимо притока Луцинхэ, он встретил Малыша Лэйлэй с вьюном в руке. Вьюн без конца поворачивал голову вниз. Увидев его, Малыш замер, и Баопу почувствовал на себе взгляд повёрнутых уголками вверх глаз. Он не смел смотреть на ребёнка в упор, тот глядел на него как Чжаолу. Душа ныла, рано или поздно, чувствовал он, под взглядом этих глаз он вынужден будет рассказать о том, что произошло той ненастной ночью. Но он всё же присел на корточки и погладил клочок густых волос у малыша на голове. Приглядевшись, Баопу понял, что в глубине взгляда ребёнка есть что-то от него. Это открытие так испугало, что он чуть не подскочил, и, пробубнив что-то, поспешно пошёл прочь. Пройдя несколько шагов, обернулся и увидел, что Малыш Лэйлэй как стоял там, так и стоит. Их взгляды встретились, ребёнок поднял вверх руку с зажатым в ней вьюном и крикнул: — «Па!..»

Этот крик ему не забыть всю жизнь. Он думал о Малыше Лэйлэй по ночам, восклицая про себя: «Ну вот, у меня ребёнок есть!» Ребёнок близкий и далёкий, жалкий, мальчик, который никак не вырастал. Баопу стал изводить себя решительным осуждением, отчего хотел немедленно признать ребёнка своим и сообщить об этом его матери. Но, выйдя из комнатушки и окунувшись в лунный свет, начинал ругать себя: совсем уже рехнулся, только глянь на уголки глаз Малыша Лэйлэй — вылитый Ли Чжаолу. Подсчитывал на пальцах, на сколько дней приезжал Чжаолу в последний раз, вспоминал ту ночь, когда молния расщепила большое дерево у старой мельнички. От этих подсчётов Баопу не находил себе места, сердце непрестанно билось, когда он раз за разом переживал ту сумасшедшую и счастливую ночь, которую они провели вместе. Он помнил всё в мельчайших подробностях. Счастливые стоны Сяо Куй, её тщедушное жалкое тельце. Как они оба обливались потом, как сидели, глядя на отблески молний за окном. Какой страшно короткой была та ночь! Помнится, когда окно заливало белым, Сяо Куй пронзительно ойкала. И теснее прижималась к нему, а он лежал усталый, словно проживая последний миг своей жизни. Сяо Куй стала трясти его, наверное, чувствуя, что он никуда не годится, и плакала от страха. И вправду обессиленный Баопу встал и выпрыгнул в разбитое окно. Дождь на улице перестал, и он вернулся в свою каморку — всякий раз его воспоминания заканчивались на этом. Такое великое счастье непременно во что-то выльется, заключал он про себя. И от этого вывода его бросало в холодный пот. Он многократно задавал себе вопрос: «Могу ли я заполучить этого не желающего вырастать ребёнка?» И его начинало мучить глубокое раскаяние. На его глазах Сяо Куй столько лет, спотыкаясь, таскала за собой ребёнка, а он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей. Немаленькой становилась его вина. В процессе размышлений бывало, что в один миг всё переворачивалось, и Баопу снова решал, что Малыш Лэйлэй не его ребёнок, и всякий раз тут же чувствовал огромное облегчение.

Сяо Куй не снимала траура почти год. Кое-где траур давно можно было не соблюдать, но в Валичжэне дело другое. Сложный обряд похорон, странные обычаи в последние годы всё время множились. За всем, связанным с покойниками, приглядывали лишь духи. Фигуру Сяо Куй в белом видели на улицах и в проулках чуть больше года, и из-за этого люди целый год не забывали о её горе. Увидев траурное одеяние, Баопу тут же вспоминал о погибшем в Дунбэе Чжаолу. Он понимал, что, узнай в посёлке о его связи с Сяо Куй, пощады ему не будет. Это то, что называется «воспользоваться затруднительным положением другого и нанести вред его жене». Чжаолу мог держать на него зуб за жену, но он не знает, он погиб под землёй. При мысли об этом Баопу трясло. В городке никто не знал об этом, никому и в голову не приходило, что молчун Баопу мог сотворить такое в ту ненастную ночь. Но Баопу судил себя сам. Сяо Куй в конце концов сняла траур, и всё в городке вздохнули с облегчением. Старый жёрнов вроде бы закрутился чуть быстрее, и лицо Сяо Куй порозовело. Она нередко нежилась на солнышке в проулке семьи Чжао с Малышом Лэйлэй на руках. Однажды при встрече от её жаркого взгляда Баопу даже опустил голову, повернулся и быстро удалился. С тех пор он издалека обходил этот старый проулок стороной. Потом он своими глазами видел, как Сяо Куй с ребёнком на руках разговаривала с дядюшкой Суй Бучжао. Тот посверкивал глазёнками и беспрестанно кивал. Вечером того дня дядюшка явился к нему в каморку и, хихикая, уставился на него. Баопу очень захотелось тут же выгнать его. Тот поглядел-поглядел на него и сказал: «Везёт тебе. Надо бы семью завести. Сяо Куй…» Баопу, взвизгнув, подскочил к нему. Дядюшка ничего не понял, а Баопу сурово проговорил, чётко выговаривая слова: «Об этом больше даже не заговаривай».