Чжан Вэй – Старый корабль (страница 21)

Баопу не переносил дядюшку лет с десяти. К этому добавился страх, когда тот чуть не забрал с собой Цзяньсу на свой кораблик, а он потом затонул. Потом был ещё один случай, из-за которого Баопу стал испытывать к нему ещё большее отвращение. Дело было свежим морозным утром Праздника весны. По старой традиции Баопу и Гуйгуй поднялись очень рано, чтобы встречать новый год. Взяли припрятанный в деревянной шкатулке кусок мыла и один за другим умылись. Комнатка наполнилась ароматом. По настоянию Гуйгуй Баопу разыскал и надел оставленные отцом кожаные туфли с квадратными носами. Ещё светало, и на улице было тихо. Для искоренения суеверий начальство распорядилось хлопушки не запускать и с новогодними визитами не ходить. Баопу позвал к себе Ханьчжан и Цзяньсу и попросил Гуйгуй кликнуть дядюшку. На маленьком столике были расставлены пельмени, слепленные из булочек и батата и сваренные на воде. Вскоре после ухода Гуйгуй с улицы донеслись звонкие звуки. Все сначала подумали, что кто-то запускает хлопушки, и Цзяньсу выбежал посмотреть. Оказалось, двое возчиков все в поту шагают по улице и щёлкают кнутами. Вода в котле вскипела, ждали только дядюшку. Но тот не пришёл, Гуйгуй вернулась одна с покрасневшими глазами. По её словам, когда она стала стучать в дверь, дядюшка похрапывал; потом проснулся и, лёжа на кане, сказал, что назло не встанет. Она сказала, что его ждут на пельмени, он повторил, что назло не встанет. Стоя у двери, она продолжала стучать. Потом дверная щель стала понемногу намокать, и потекла вода. Сначала она не поняла, в чём дело, а потом сообразила, что это дядюшка стоит за дверью и мочится. И тут же побежала обратно. «Видеть его больше не хочу», — сказала она. Баопу и Ханьчжан были страшно рассержены. Цзяньсу лишь глянул в окно и сказал: «Ну, дядюшка даёт». — «Один он грешник у нас в семье Суй», — заключил Баопу, осторожно помешивая в кипятке чёрные пельмени… В тот день у него в каморке Суй Бучжао и хотел заговорить о Сяо Куй. Но, глянув на решительное выражение лица Баопу, делать этого не стал. В некотором изумлении он повернулся и поплёлся прочь. Провожая глазами его тщедушную фигуру: Баопу гадал, неужели тот знает этот проклятый секрет?

В тот вечер он до полуночи топтался по двору. Потом, в конце концов, не вытерпел и постучал в тёмную дверь младшего брата. Цзяньсу вышел с фонарём, протирая глаза.

— Не заснуть никак, — сказал Баопу. — Давно хотел поговорить. Душа болит.

Цзяньсу в одних трусах устроился на корточках на кане. Кожа его поблёскивала под фонарём, словно намазанная маслом. Баопу тоже разулся и сел на кане, скрестив ноги.

— Я тоже этим переболел, — посмотрел на старшего брата Цзяньсу. — Потом прошло. Если бы продолжал в том же духе, как ты, от меня бы кожа да кости остались.

Баопу горько усмехнулся:

— К этому тоже привыкаешь, я привык к тому, что мучаюсь.

Братья закурили. Цзяньсу покуривал трубку, опустив голову:

— Хуже всего просыпаться посреди ночи. В это время столько мыслей в голове ворочается, и если начать думать, точно уже не заснёшь. Чуть полегчает, если выскочишь за дверь и намокнешь от росы. А жар на душе можно снять, если ведро холодной воды на себя выльешь. Вот и боюсь просыпаться среди ночи.

Баопу, похоже, не слушал младшего брата.

— Цзяньсу, кто, по-твоему, у нас в семье самый большой грешник? — спросил он.

— Ты ведь говорил, что самый большой грешник у нас дядюшка… — холодно усмехнулся Цзяньсу.

Баопу покачал головой, отбросил сигарету и уставился на брата:

— Я единственный грешник в семье Суй!

Цзяньсу поёрзал и крепко зажал зубами трубку. Окинул брата странным взглядом, но ничего не сказал. Помолчав, сердито сдвинул брови:

— Что ты хочешь этим сказать?

Баопу сидел, положив руки на колени и выставив локти.

— Сейчас ничего не могу сказать, — проговорил он. — Но поверь мне, я знаю, что говорю.

Цзяньсу непонимающе покачал головой, через какое-то время холодно усмехнулся и, вынув трубку изо рта, рассмеялся. Удивлённый Баопу нахмурился.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — сказал Цзяньсу, — да и не хочу знать. Разве я убил кого? Разве ты в бандиты подался? Знаю единственно, что у всех членов семьи Суй одна болезнь — мучить себя, мучить днём и ночью, мучить до самой смерти. Если тебя считать грешником, то всех в Валичжэне перебить нужно. У меня жизнь безрадостная, переживаю страшно целыми днями, не знаю, за что и взяться. Иногда зубы справа разноются, всё опухнет, так и хочется треснуть по ним молотком, да так, чтобы кровь ручьём брызнула. Как быть? Что я сделал не так? Не знаю, но страдать страдаю. Нужно что-то сделать, но ничего не получается. Похоже на застой крови в одном месте, который распухает на солнцепёке, и никто не возьмёт молоток, чтобы прорвать его. Бывает, хочется взять нож и отсечь себе левую руку. Ну, отрубишь руку, и что? Будешь обливаться кровью, кататься по земле от боли, да ещё на улице будут смеяться, мол, гляди, однорукий! Нет уж, пусть всё будет как есть, мы из семьи Суй — никуда не денешься! Несколько лет назад во время смуты Чжао Додо приводил к нам во двор людей с железными щупами искать якобы зарытое нашими предками. Это была такая же мука, как если бы эти щупы втыкали в грудь. Я тогда смотрел через окно и, нисколько не вру, брат, без конца ругался про себя. Но ругал не Чжао Додо и его людей, я проклинал своих предков! Я ругал их за то, что они бездумно устроили фабрику на берегу Луцинхэ, из-за чего последующие поколения не могут ни жить, ни умереть спокойно. Когда я стал большим, я захотел, как другие, иметь жену, но никто не хочет связываться с нами, членами семьи Суй. У тебя уже есть опыт женитьбы, брат, ты всё знаешь. Ты знаешь, что всем на это наплевать, никто об этом даже не думает. Они лишь видят, что мы живём, а как — никому и дела нет… Брат! Ты сам взгляни! Только взгляни! — Лицо Цзяньсу побагровело от крика, он отшвырнул трубку, отбросил подушку и залез двумя руками под одеяло. Вытащил маленькую красную записную книжку, оттуда вывалилось несколько женских фотографий. Все из городка, все замужем. — Видишь! Все они любили меня, нам было хорошо вместе, но их остановили семьи. И всё потому, что я из семьи Суй! Все повыходили замуж! Одна вышла в Наньшань, и муж повесил её на балке… Ни одну не могу забыть — каждый вечер пересматриваю их фотографии, они являются мне во сне…

Баопу поднял фотографии и рассматривал, пока руки не задрожали и они не выпали.

Баопу обнял брата, прижался к его лицу, и их слёзы смешались. Губы Баопу тряслись, он успокаивал брата, но сам не был уверен в том, что говорит:

— Я всё слышал, Цзяньсу, и всё могу понять. Не надо было мне приходить и причинять тебе страдания. Но, как и тебе, мне это невыносимо. Я понимаю, ты всё сказал верно, высказал то, что в душе у каждого из семьи Суй. Но ты, в конце концов, ещё молод, ещё молод. И ты прав лишь наполовину. Ты ещё не знаешь многого другого, не знаешь, из-за чего ещё можно мучиться, если ты из семьи Суй. А это, может быть, ещё горше, Цзяньсу, ещё горше. С этим я сейчас и столкнулся, такие вот дела…

Баопу похлопывал брата по спине, оба понемногу успокоились и снова уселись на кане. Цзяньсу яростно вытер слёзы и стал искать трубку. Прикурив и сделав несколько затяжек, он уставился за окно в безбрежную ночь и негромко проговорил:

— Дядюшка вот прогулял всю жизнь и если переживает, то очень немного. Отец прожил достойно и умер, пытаясь отдать долги. Нас двоих запирали в кабинете, чтобы ты упражнялся в написании иероглифов, а я растирал для тебя тушь. Отец умер, а ты снова запер меня в кабинете. Ты учил меня произносить «гуманность и справедливость», и я повторял за тобой эти слова! Ты учил меня писать слова «любить людей», и я аккуратно выводил их, черта за чертой…

Баопу молча слушал брата, опуская голову всё ниже. Перед глазами опять предстала горящая усадьба, языки пламени красными змейками выкатываются из-под стрех и тянутся во все стороны. Вся усадьба уже в огне, на кане мечется приёмная мать… Свесив голову, Баопу резко встал. Его вдруг охватил порыв рассказать брату о том, как умерла Хуэйцзы — родная мать Цзяньсу. Но он стиснул зубы и ничего не сказал.

В ту ночь они просидели до самого рассвета.

На берегу реки с грохотом вращались старые жернова. В обнимку со скользким деревянным совком Баопу неподвижно сидел на самой большой мельничке по двенадцать часов в день. Потом его сменял пожилой работник. Такая работа больше и подходила для стариков. Один старик, который всю жизнь проработал на мельничке, после смерти Суй Инчжи сказал: «Мне тоже пора…» — и умер там же, на деревянной табуретке. Сложенные из уже позеленевших камней, старые мельнички возвышались на берегу, привлекая людей, поколение за поколением. Там, где не ступала нога быка, зелёный мох переплетал старую и новую поросль, смахивая на полосатый мех огромного зверя. Умер старик, повесился мастер-лапшедел из-за «пропавшего чана», но старые мельнички не издали ни звука. Они были похожи на глубокую и обширную душу Валичжэня. В дни бедствий к ним всегда кто-то прибегал и что-то втайне делал. В годы вторичной проверки после земельной реформы целые семьи приходили тайком поклониться перед тем, как бежать из Валичжэня. А когда «отряды за возвращение родных земель»[34] закопали заживо сорок два человека — мужчин и женщин, сюда приходили жечь ритуальную бумагу. Старые мельнички молчали. У них было единственное маленькое окошко, единственный глазок. Следившие за жёрновом через этот глазок и взирали на просторы полей и берег реки. Взгляд Баопу, который смотрел в окно каждый день, первым делом падал на большой айлант, «небесное дерево», разбитое страшным ударом молнии. Сейчас от него осталась лишь часть ствола. Местные жители, бывало, приходили поговорить, почему оно погибло. Но со временем интерес угас, и лишь Баопу продолжал изучать его. Его лицо темнело, и он с чувством подавленности смотрел на поверженного гиганта. Ствол почти в два обхвата был расколот пополам, и белоснежная сердцевина торчала, как сломанная кость. Роскошная крона, которая совсем недавно давала тень, источая аромат влаги, теперь лежала в обломках. По краям сердцевины застыла тёмно-красная жидкость — это кровь, выступившая после удара молнии. От дерева исходил странный запах, Баопу знал, что это запах смерти. Молнии — это пули, прилетающие из космоса, как она попала точно в это дерево и почему именно в ту ночь? Небесная сеть широка, ячейки редки, но никто не ускользнёт. Баопу наклонился, поднял несколько щепок и пошёл обратно в мельничку. Цепь заброшенных, похожих на старинные крепости мельничек на берегу осталась с тех лет, когда производство лапши процветало. Многие погромыхивали ещё в пору его детства. Но после того, как отец умер в поле красного гаоляна, мельнички одна за другой стали приходить упадок, остались самые большие. Они расположены на берегу реки потому, что так удобно забирать воду. Как-то Баопу наткнулся на каменные водоводы, проложенные с дамбы, и понял, что в стародавние времена именно вода приводила в движение жернова. Становилось ясно, почему постепенно мелела река. Отсюда напрашивался вывод, что откопанный много лет старый корабль пришёл сюда по бушующим водам реки, что в старые времена у пристани Валичжэня стоял целый лес корабельных мачт. В мире происходят огромные изменения, меняют места созвездия, и ничего невозможно предугадать. Старые мельнички неторопливо перемалывают время. Когда мельничку механизировали, у людей в глазах рябило от перекрещивающихся конвейерных лент и множества колёс. Так и мир неожиданно меняется. Поглазеть на это приходило много народу, к мельничке проявляли невиданный интерес. Потом этот интерес угас. Баопу выглянул из окошка и увидел Сяо Куй с корзинкой в руке и Малыша Лэйлэя, который, казалось, никак не вырастал. Он окликнул мальчика, но ответа не получил.