Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 9)

Айан лежал в своем углу чума, раскинувшись на грубых, но мягких оленьих шкурах. Сквозь неплотно прикрытый полог пробивалась струйка ледяного воздуха, и он чувствовал, как холод ползет по коже мурашками, но не двигался, пригвожденный к ложу тяжестью дневных мыслей. Он не спал. Сон отступил от него, как вода от берега перед большой волной, оставив на миг обнаженное дно – уязвимое и беззащитное. В ушах стоял гул – отголосок дневного спора на вечевом совете. Слова Тумата, тяжелые и увесистые, как булыжники, продолжали падать в его сознании: «Твой отец был великим охотником. А мать… мы не говорим о твоей матери».

Он повернулся на бок, сердце сжалось в комок, горячий и колючий. Память, этот коварный зверь, выследила его в ночной темноте и бросилась в горло, не оставляя выбора. Перед глазами встал образ, ясный до боли: мать, Айта, у костра. Не во время камлания, в плену у могущественных духов, а просто так, в редкие мгновения тишины и покоя. Она тихо напевала, а ее пальцы, тонкие и цепкие, с невероятной скоростью и нежностью плели из конских волос оберег для его, тогда еще детского, лука. Ее голос был низким, грудным, и в нем звенела какая-то своя, внутренняя струна, звук, исходящий будто из самой глубины земли. Он этот звук ненавидел и обожал одновременно. Потому что вслед за ним всегда приходило что-то иное, непонятное, пугающее. Духи. Бубен. Ее уход в миры, откуда она возвращалась бледной и разбитой, словно ее саму обглодали до костей невидимые зубы. И он, маленький, сидел в углу и боялся подойти, боялся этого чужого, пустого взгляда.

Айан резко сел, сгоняя видение, как назойливую муху, вцепившуюся в лицо. «Чепуха, – сурово сказал он сам себе, и слова прозвучали в гнетущей тишине чума как выстрел, от которого заложило уши. – Духи не существуют. Вот холод – да, он реален. Вот голодный волк – да, он опасен. А все остальное – выдумки стариков, которым нечем занять свои дни, сказки для непослушных детей». Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь от холода и внутреннего напряжения проходит по всему телу. Эти слова, заученные как молитва, уже не приносили привычного успокоения. Они висели в воздухе пустыми, никчемными раковинами, из которых ушло море.

Он потянулся к своему луку, висевшему на шесте, провел пальцами по тетиве. Прочный, пропитанный жиром шнур из оленьих жил. Факт. Реальность. Дерево, шкура, жилы – ничего лишнего. Он легче вздохнул, чувствуя под подушечками пальцев знакомую упругость. Этот простой ритуал – проверка оружия – всегда возвращал его в твердый, осязаемый мир, где все подчинялось простым и ясным законам: сила, меткость, выносливость. Мир, в котором не было места призракам и шепотам из-за тонкой завесы бытия.

И в этот самый миг, когда он почти обрел равновесие, тишину разорвал крик.

Не человеческий. Звериный, полный такого немого, первобытного ужаса, что кровь в жилах Айана стынущей пробежкой пронеслась от пят до макушки, оставив за собой ледяную пустоту. Это ревел олень. Не просто мычал, а именно ревел, захлебываясь собственной паникой, звук, от которого стыли руки и ноги.

Айан был на ногах в одно мгновение, тело среагировало раньше сознания. Он отгребал полог чума – плотную шкуру, защищавшую вход от стужи, – и выскочил наружу. Мороз ударил в лицо, обжигая легкие на вдохе, но это был не просто ночной холод. Воздух… изменился. Он стал густым, колючим, словно насыпанным мельчайшей ледяной пылью, которая скрипела на зубах и резала горло.

Стойбище просыпалось. Из чумов выскакивали люди, заспанные, испуганные, кутаясь в малицы. Крики, вопросы, топот. Все смешалось в единый хаотичный гул, лицо страха с размытыми чертами. Но Айан уже не слышал ничего, кроме того животного ужаса, что доносился с края стойбища, где стояли загоны для скота. Этот звук был как веревка, которая тянула его, не оставляя выбора.

Он побежал, не замечая, как снег хрустит под его унтами, не чувствуя под ногами земли. Его ноги сами несли его к месту, откуда несся этот душераздирающий рев, нараставший с каждой секундой.

Картина, открывшаяся его глазам, была сюрреалистичной и оттого еще более жуткой. Лунный свет, бледный и обманчивый, падал на заснеженную землю, и на этом фоне метались темные силуэты оленей. Они бились о изгороди, бодали воздух, закатывали глаза так, что были видны белки, отсвечивающие в лунном свете жутковатой синевой. Но не это было самым страшным.

Все вокруг – земля, ветки редких кустов, шкуры животных, самые воздух – было покрыто тончайшим, серебристым налетом. Он не просто лежал, он струился. Медленно, лениво перетекал, как жидкий металл, искрясь в лунном свете миллиардами крошечных, холодных звезд. Это был иней. Но Айан никогда не видел ничего подобного. Он был неестественно густым, плотным, и от него исходило слабое, зловещее сияние, будто бы светилась сама смерть. Он не сверкал, а мерцал, как гнилушка в темноте, обещая не добрый огонек, а тление и распад.

«Дыхание Сихиртя…» – чей-то старческий, дребезжащий шепот, полный суеверного ужаса, пролетел над толпой, будто подхваченный ледяным ветерком, и повис в воздухе, становясь общим приговором.

Айан помнил это поверье. Мать шептала его ему, когда он был маленьким, пугая непослушного сына подземным народцем. «Когда сихиртя выходят из-под земли, чтобы посмотреть на звёзды, от их дыхания на траве ложится серебристый иней. Если этот иней коснётся глаза скотины, животное ослепнет. Если вдохнёт его человек – забудет самое дорогое воспоминание».

Тогда он лишь посмеивался над этими сказками, считая их не более чем вымыслом. Сейчас же, глядя на этот «живой», струящийся иней, холодная полоса страха, острая и неумолимая, проползла у него по спине, заставляя похолодеть пальцы.

Один из оленей, особенно сильно обезумевший, с разбегу ударился рогами о столб с глухим, костяным стуком и откатился назад, на землю, густо покрытую серебристой пеленой. Он лежал, судорожно дёргая ногами, и его рёв превратился в хриплый, предсмертный стон, в котором уже не было надежды. Айан, не думая, почти не осознавая своих действий, шагнул вперед, отталкивая кого-то из стоящих рядом.

– Стой! – чей-то голос, хриплый от страха, прозвучал прямо у него над ухом, пытаясь остановить его. – Не ходи туда! Не трогай эту нечисть!

Но Айан уже был в загоне. Его ноги утопали в этом странном инее по щиколотку. Он не был холодным, как ожидалось. Он был… безжизненным. Как пепел, оставшийся после большого пожара. Ощущение такое, будто ступаешь по костной пыли, по праху всего, что когда-то было живым.

Он подбежал к упавшему оленю, скользя по серебристой каше. Зверь тяжело дышал, из ноздрей вырывались клубы пара, тающие в ледяном воздухе. И тут Айан увидел. Глаза оленя. Они были покрыты той же серебристой пленкой, плотной и непроницаемой. Не слезились от боли, не отражали бледный лунный свет. Они были матовыми, мертвыми, словно выточенными из мутного, молочного камня. Слепота. Поверье сбывалось с пугающей, буквальной точностью, не оставляя места для сомнений.

Айан опустился на колени рядом с поверженным животным, снег с противным хрустом подал под его весом, пытаясь понять, можно ли чем-то помочь, вырвать его из лап неведомой напасти. Он провел рукой по морде животного, счищая с жесткой шерсти липкую серебристую пыль, которая прилипала к пальцам, словно живая. И в этот момент ветер, до этого едва заметный, внезапно усилился, набравшись сил где-то в глубинах леса. Он дунул со стороны темного массива деревьев, неся на себе новые клубы этого фосфоресцирующего инея, целые облака сверкающей пыли. Прямо в лицо Айану.

Он инстинктивно зажмурился, отпрянул, поднял руку, чтобы прикрыть глаза, но было поздно. Мелкие, острые, как иглы, кристаллики впились в кожу лица, обожгли слизистую, проникли в легкие на вдохе. Он закашлялся, судорожно, надрывно, и мир на секунду поплыл у него перед глазами, потерял четкие очертания. Не страх физической боли сжал его горло, а нечто иное, более глубокое и первобытное, уходящее корнями в самую суть человеческого существа. Он вспомнил вторую часть поверья, ту, что казалась ему самой нелепой. «…забудет самое дорогое воспоминание».

И тут же, как удар ножом под ребро, короткий и оглушительный, в мозгу вспыхнул тот самый образ, яркий и болезненный. Мать. У костра. Ее пальцы, ловко плетущие оберег. Ее тихая, неспешная песня, колыбельная для его детских страхов. Он услышал ее! Ясно, отчетливо, будто она стояла за спиной, наклонившись к самому уху. Этот низкий, грудной голос, в котором звенела своя, внутренняя струна, голос, который он годами пытался вычеркнуть из памяти и втайне боялся забыть… Он пытался ухватиться за него, впитать в себя, сохранить в каждом уголке своего существа, но образ стал таять, расползаться, как дым на ветру, ускользать сквозь пальцы. Песня обрывалась, сменяясь навязчивым, все нарастающим гулом, который заполнял собой все пространство в голове. Айан в панике, с мольбой и отчаянием, пытался восстановить в памяти мелодию, отдельные слова, интонацию, но вместо них в голове стоял лишь оглушительный, всесокрушающий рев бубна, под который мать уходила в свои трансы, и треск ломающегося дерева. Память о матери всегда была для него незаживающей раной, но это была его рана, его боль, его единственная, пусть и окровавленная, нить, связывающая его с тем, кого он любил и кого так яростно отрицал. И теперь он чувствовал, как эта нить рвется, ускользает, оставляя после себя лишь ледяную, зияющую пустоту, бездну, в которой не было ничего, кроме ветра.