Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 8)

«Договор с Эдьэ»

«Слушай, о Эдьэ, слушай, Хозяин Вод! Вспомни день тот, великий день! Когда мир был молод, а луна была близка к земле, Сын твой, любимый, резвясь в волнах, Задел рогами светлый лик ночного светила, И выронил его в твою темную глубь!

Застонало озеро, завыли ветра! Погасла ночь, и мир погрузился во тьму! Твой сын испугался, заплакал горючими слезами, Но не мог он вернуть луну на небосклон!

И тогда человек из нашего рода, первый предок, Увидел беду и не испугался! Он был могуч духом и телом, Он нырнул в черную хлябь, не зная страха!

Он плыл долго, сквозь холод и мрак, Мимо спящих рыб и водяных духов, Пока не нашел на илистом дне Твою луну, о Эдьэ, и твоего рыдающего сына!

Он поднял светило могучими руками, И вынес его на поверхность, и вернул небу! И тьма отступила, и ночь вновь зажглась!

Ты же, могучий Эдьэ, воспылал благодарностью! Ты вышел из вод в облике седовласого старца И сказал ты: «Человек! Ты спас моего сына и вернул свет миру! За это я дарую тебе и твоему роду навеки Право ловить рыбу в моих водах! Пусть неводы ваши будут полны, а берега устают от улова! Но помни – всякий дар требует отдачи! Раз в год, когда лето клонится к осени, Принесите мне дань в знак памяти о нашем договоре: Первую пойманную рыбу – как символ начала улова, Пучок табаку – чтобы я курил его и вспоминал о тебе, И три красные нити – чтобы связывали наши миры!

И если нарушите вы этот завет, Забудете о дани или придете с пустыми руками, Я разгневаюсь! Я отниму свою рыбу! Я наслаю туманы на ваши тропы! Я превращу воду в яд! Помните о Договоре, люди! И я буду помнить!»

Этувэ скандировал этот миф нараспев, его голос то усиливался, то затихал, рисуя перед слушателями картины былого. Люди слушали, затаив дыхание, их лица были озарены верой и трепетом. Для них это была не сказка, а сакральная история, объясняющая миропорядок, дающая ответы и, главное, надежду на благосклонность сил, от которых зависела их жизнь.

Айан тоже слушал. Сначала с привычным скепсисом, как слушал бы детскую сказку. Но потом… потом он начал вслушиваться в слова. Не в смысл, а в сам их строй, в их звучание, в мелодику древнего наречия. И ему почудилось… несоответствие. Какая-то фальшивая нота в этой, казалось бы, отлаженной веками песне.

Этувэ говорил на древнем наречии, которое уже мало кто понимал до конца. Но Айан, благодаря матери, которая заставляла его учить старинные песни и сказания, кое-что понимал. И сейчас ему показалось, что жрец где-то спешит, где-то проглатывает слова, где-то меняет интонацию, сбивается. Будто он не вспоминает древний текст, а торопливо и неуверенно воспроизводит его по памяти, вставляя свои, более простые и грубые слова там, где забыл изящный и сложный оригинал.

Особенно его внимание зацепила фраза: «Он поднял светило могучими руками, И вынес его на поверхность…»

В детстве, когда мать рассказывала ему этот миф, было другое слово. Не «могучими», а «…чистыми». «Он поднял светило чистыми руками…» Казалось бы, мелочь. Но какая разница! «Могучими» – это о силе, о физической мощи. «Чистыми» – о намерении, о сердце, о чистоте помыслов. Весь смысл смещался. Подвиг предка заключался не в грубой силе, а в чистоте его души, в смелости, рожденной не из насилия, а из любви к миру.

И еще. В конце, где Эдьэ грозится гневом, Этувэ явно добавил лишнего, чего в канонической версии, которую Айан слышал от матери, не было: «Я превращу воду в яд!» Старая бабка Аанчал, знавшая сказания лучше кого бы то ни было, как-то обмолвилась, что настоящая, древняя угроза была иной, куда более страшной и поэтичной: «Я отдеру с берегов свою кожу, и вы больше не найдете ни капли влаги». Образнее. Страшнее. Это был гнев самой стихии, а не колдуна-отравителя. А «яд» – это что-то простое, примитивное, не в стиле этих старинных, выверенных мифов.

Это были мелочи. Случайные оговорки старого человека? Или… намеренное искажение? Фальшь, вплетенная в древнюю ткань предания, чтобы заменить истинную, духовную суть Договора на простой и понятный обмен: дань в обмен на безопасность?

Айан вглядывался в лицо Этувэ. Старик был в трансе, его трясло, с губ летела пена, на лбу выступили капли пота. Но в его глазах, в те мгновения, когда они ненадолго фокусировались, Айан увидел не священный экстаз, не единение с духом, а… страх. Панический, животный страх. И еще – покорность. Покорность тому, кто стоял рядом, чью волю он исполнял. Тумату.

И тут до Айана дошло, как удар обухом. Этувэ не просто проводил обряд. Он играл роль. Роль, написанную для него старейшиной. Тумат использовал древний миф, этот духовный стержень рода, чтобы укрепить свою власть, чтобы запугать народ, чтобы оправдать сбор дани, которая обогащала в первую очередь его, старейшину, распределявшего потом «остатки» от «принятых духом» даров. Ритуал был не возрождением Договора. Он был его профанацией. Осквернением. Попиранием памяти тех самых предков с чистыми руками.

В этот момент Этувэ закончил свое повествование, его голос сорвался на шепот, и он, пошатываясь, отступил назад, будто с него сняли тяжелую ношу. Барабаны смолкли. Танцы остановились. Наступила кульминация, момент истины.

Тумат шагнул к помосту. Он взял первую, самую крупную рыбину из короба и с силой швырнул ее далеко в озеро. Затем – пучок табака. Затем – три мотка нитей. Каждый бросок был резким, полным показной уверенности.

– Прими, о Эдьэ, нашу дань! – громоподобно крикнул он, и его голос прокатился над замершей толпой. – И верни нам свою благосклонность! Открой свои житницы, наполни наши сети!

Все замерли в ожидании. Люди впились взглядами в воду, надеясь увидеть знак – всплеск, круги на воде, рыбу, выпрыгнувшую навстречу дару, что-то, что укажет на принятие дара могущественным Эдьэ. В толпе послышались сдержанные вздохи, шепотки молитв.

Прошла минута. Другая. Озеро оставалось неподвижным. Мертвым. Безжизненным. Рыба лежала на поверхности, безвольно покачиваясь на мелкой, ленивой ряби. Табак медленно намокал, темнел и начал тонуть, оставляя за собой бурый след. Нитки плавали, как бледные водоросли, их уносило слабым течением от берега.

Ничего не произошло. Ни единого знака. Ни малейшего намека на присутствие незримого хозяина. Только серая, равнодушная гладь, вбирающая в себя их жертву без всякого ответа.

Тумат стоял, его спина была напряжена, как тетива лука. Он ждал. Народ ждал. Но озеро молчало. И в этой тишине было больше презрения, чем в любом самом страшном гневе.

И тогда Айан, не в силах сдержать подступающую волну горького торжества, громко, на всю береговую линию, усмехнулся. Звук был резким, как удар бича, сухим и безжалостным. Он прозвучал кощунственно, дико в этой всеобщей напряженной, почти молящей тишине.

Все головы повернулись к нему. Взгляды были ужасны – в них был и шок, и немой ужас, и ненависть, и страх, что его кощунство, его пренебрежение сейчас навлечет на них кару, которую не принял дух. Он был козлом отпущения, громоотводом для их собственного, невысказанного сомнения.

Тумат медленно, очень медленно обернулся. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева, но губы сложены в презрительную, кривую усмешку. Глаза сузились, превратившись в щелочки, из которых на Айана ударил ледяной холод.

– Ты что-то хочешь сказать, отступник? – его голос был тихим, но каждый слог отдавался в звенящей тишине, как выстрел, раскалывающий лед. – Или твое неверие уже не может оставаться в тебе и рвется наружу, оскверняя все вокруг? Твоя гордыня слепа и глуха к голосу рода?

Айан не ответил. Не стал тратить слов. Он лишь медленно покачал головой, и его взгляд, полный жалости и отвращения, скользнул по бледному, перепуганному лицу Этувэ, по горам даров, сложенных на берегу – их последней надежды, отданной в никуда, по неподвижной, равнодушной воде озера. И, повернувшись, он пошел прочь. Прочь от этого абсурдного спектакля, разыгранного для запуганных зрителей. Прочь от людей, готовых отдать последнее ради утешительной лжи, которую им подсунули вместо хлеба.

Он шел, не ускоряя шага, и за спиной его нарастал гул возмущенной толпы, крики, плач женщин, гневные окрики мужчин. Но его это больше не волновало. Он понял главное. Проблема была не в духах, не в мифическом Эдьэ. Проблема была в людях. В их страхе, в их готовности подчиниться. И в тех, кто этим страхом ловко и цинично управлял, как кукловод марионетками.

А озеро по-прежнему молчало, храня в своей серой, бездонной глубине тайну настоящего Договора, того, что был заключен когда-то с человеком с чистыми руками и открытым сердцем. Договора, который, казалось, был окончательно и бесповоротно расторгнут сегодняшним днем, этой фарсовой жертвой и этим молчанием, более красноречивым, чем любая буря.

Глава 5 Первый иней

Ночь пришла не спеша, разливаясь по тундре густой, как деготь, чернотой. Сперва угасла багровая полоса на западе, потом небо пронзили холодные иглы звезд. И наступила тишина. Не та, благодушная, что бывает в морозные вечера, когда скрип снега под ногами лишь подчеркивает мирный покой спящей земли. Нет. Эта тишина была иной – звенящей, напряженной, словно тетива лука перед выстрелом. Она давила на уши, заставляла сердце биться чаще, будто в предчувствии беды, о которой никто не смел сказать вслух.