Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 7)

Он посмотрел на свое смутное отражение в лужице талой воды у ног, подернутой уже тонким ледком. Бледное, искаженное гримасой боли и гнева лицо. Чьи это глаза? Отца-охотника, ясные и твердые? Или матери-шаманки, глубокие и полные тайн? Кто он? Хранитель равновесия, как гласит Закон? Или просто человек, который хочет жить своей жизнью, не оглядываясь на призраков и не выполняя чужих обетов?

Он не знал ответа. Он знал только, что мост между ним и его народом, и без того шаткий, построенный на памяти об отце и на его собственной охотничьей удаче, теперь был окончательно сожжен словами Тумата. И по ту сторону пропасти стоял Тумат со своим Законом Светлого Оленя, с мифами и традициями, за которыми стояло все стойбище. А по эту – он один, с своим луком, своим неверием и своей болью. И ветер, дувший между ними, был холоден, как дыхание грядущей, неотвратимой беды. Он чувствовал ее приближение кожей. И понимал, что точка невозврата пройдена.

Глава 4 Дань Эдьэ

Рассвет над Серым Озером был похож на медленное просачивание сквозь пепел. Свинцовые тучи, нависшие за ночь, не рассеивались, а лишь истончались, пропуская блеклый, безжизненный свет, который не согревал, а лишь подчеркивал унылость пейзажа. Вода, обычно матовая, сейчас казалась густой, как расплавленный графит, и неподвижной, как поверхность мертвого зеркала. Воздух был звеняще-тих, будто все звуки мира впитала в себя эта серая гладь. Где-то в вышине кружилась одинокая птица, но и ее крик тонул в этой всепоглощающей немоте, не долетая до земли.

Стойбище просыпалось с торжественной, мрачной медлительностью. Не было слышно привычного утреннего гама, смеха детей, перекликания женщин. Люди двигались молча, словно участники траурной процессии, их лица были замкнуты и серьезны, взгляды устремлены в землю, будто они боялись встретиться глазами и увидеть в них общую, невысказанную тревогу. Даже собаки, обычно неугомонные, сидели, прижав уши, и лишь изредка поглядывали на озеро тревожными глазами, поскуливая совсем тихо, в себе. Сама природа, казалось, затаила дыхание в ожидании чего-то неотвратимого.

Айан стоял у своего чума, наблюдая за приготовлениями. Он видел, как женщины, опустив глаза, несли к сложенному на берегу помосту из плах берестяные короба с сушеной рыбой – ту самую, что была запасена на зиму. Он видел, как мужчины, стиснув зубы, клали рядом с коробами свои лучшие наконечники стрел – те самые, что могли решить исход охоты в голодный месяц, обеспечить семье пропитание. Он видел, как девочки-подростки, с серьезностью не по годам, аккуратно складывали мотки грубой крапивной нити, выкрашенной в бурый, почти черный цвет соком ольхи – ту самую «красную» нить, что требовалась по обряду. Все это богатство, эту концентрацию труда и надежды, они несли в дар невидимому хозяину вод. Каждый шаг, каждый жест давался им с трудом, будто они отрывали от себя частичку плоти.

В горле у Айана стоял горький ком. Он понимал логику выживания, понимал, что иногда нужно отдать часть, чтобы сохранить целое. Но отдавать последнее призраку? Идти на поводу у страха, который сам же род и взрастил? Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он чувствовал, как знакомое, едкое чувство протеста поднимается из самой глубины его существа, но и осознавал свое полное одиночество перед лицом слепой веры всего стойбища.

К нему подошел Хома. Его друг… бывший друг. Он выглядел усталым, на его обычно открытом лице застыла напряженная маска, а под глазами легли темные тени, будто он не спал всю ночь.

– Ты принесешь свой наконечник? – спросил Хома без предисловий. Его голос был хриплым от утренней прохлады или от внутреннего напряжения.

– А есть выбор? – усмехнулся Айан, и в его усмешке прозвучала вся накопившаяся горечь.

– Выбор есть всегда, – угрюмо бросил Хома. – Можно выбрать быть частью рода. А можно – идти своим путем. Один. В одиночку брести по тундре, где за каждым камнем подстерегает голодная смерть.

В этих словах не было угрозы. Был холодный, констатирующий факт. Приговор.

– Мой отец был частью рода, – тихо, но внятно сказал Айан. – И он не ползал на брюхе перед каждой лужицей. Он говорил, что духи уважают силу духа, а не рабскую дрожь.

– Твой отец чтил обычаи! – вспыхнул Хома, и его глаза на мгновение ожили от гнева. – Он знал, где можно спорить с ветром, а где нужно просто нагнуть голову, чтобы тебе ее не снесло. Он был мудр! Ты же… ты лезешь на сопку в бурю с голой задницей! И нас всех под откос тянешь! Ты думаешь, тебе одному виднее, как всем жить?

Он резко развернулся и ушел, его коренастая фигура быстро растворилась среди собирающихся людей, слилась с безликой массой.

Айан остался один. Давление нарастало, становясь почти физическим. Он видел, как мимо него, не глядя, прошла Ина. Она несла в руках небольшой, но искусно сплетенный из тальника туес – свою личную, дорогую ей вещицу. В ее опущенных ресницах и плотно сжатых губах он прочитал молчаливый укор. Или мольбу? «Не усугубляй. Подчинись. Ради всех. Ради меня. Ради нашей тихой пристани, которой, возможно, уже не будет».

Он с силой выдохнул, пытаясь вытолкнуть из груди тяжелый камень. Нет. Он не мог. Но и открытый бунт сейчас был бы самоубийством, ударом ножа в спину всем, кого он, как ни странно, все еще любил. Он вернулся в полумрак чума, порылся в своем берестяном кужоне и вытащил один из наконечников. Не лучший. Тот самый, обсидиановый, что побывал в сердце оленя-важенки. Он провел пальцем по острому, холодному краю, вспоминая тот день, ту удачную охоту, радость на лицах сородичей. Теперь этот кусок камня должен был утонуть в безразличной воде. Пусть забирают. Ему было почти все равно. Почти.

Когда он вышел, народ уже плотным кольцом собрался на берегу. Люди выстроились полукругом перед помостом-алтарем, лицом к озеру, к этой неподвижной, молчаливой громаде. Впереди стоял Тумат, а рядом с ним – жрец, старый, костлявый Этувэ, чье лицо было похоже на высохшую грушу, испещренную глубокими морщинами-трещинами. Этувэ был хранителем преданий и ритуалов, человеком, который знал все нужные слова и все нужные жесты. Его фигура в белой, ритуально выделанной малице из оленьей шкуры казалась неестественно прямой и хрупкой на фоне могучей, как вековой дуб, фигуры Тумата. Рядом со старейшиной жрец выглядел тенью, древней куклой, которой двигают за ниточки.

Айан встал с краю, в последнем ряду, стараясь быть как можно менее заметным, слиться с толпой, но его высокая фигура и замкнутое выражение лица все равно выделяли его, как волка в отаре оленей.

Тумат поднял руку, и это движение было исполнено такой власти, что наступила полная, гробовая тишина, нарушаемая лишь едва слышным плеском воды о берег – будто само озеро прислушивалось к тому, что сейчас произойдет.

– Народ рода Светлого Оленя! – прогремел Тумат, и его голос, могучий и низкий, покатился над водой, отражаясь от ее свинцовой поверхности. – Мы пришли сюда не с пустыми руками и не с пустыми сердцами! Мы пришли воздать должное Великому Эдьэ, Хозяину Вод, с которым нас связывает древний Договор! Договор, скрепленный кровью и благодарностью! Этувэ! Напомни нам и ему о наших узах!

Жрец Этувэ сделал шаг вперед, его движения были скованными, деревянными. Его старческие, мутные глаза закатились, он поднял иссохшие, трясущиеся руки к небу, и из его горла вырвался высокий, визгливый звук, похожий на крик раненой чайки. Это был сигнал. Ритуал начался.

Несколько молодых мужчин, в их числе и Хома, начали бить в маленькие, обтянутые кожей барабаны. Ритм был простым, навязчивым, монотонным. Тум-тум-тум-та-тум. Он вдалбливался в сознание, в такт ему начинало биться сердце, кровь стучала в висках. Этот бой был похож на удары по крышке гроба, под которую заживо похоронили твою волю.

Женщины, взявшись за руки, начали медленный, тяжелый танец. Их ноги вязли в прибрежном песке, их тела раскачивались из стороны в сторону, их голоса слились в низкий, гортанный напев, без слов, лишь на одних гласных. Это был голос самой земли, голос тундры, взывающий к воде, голос векового страха и покорности. В этом напеве была вся история рода – не победная, а полная лишений и надежды на милость тех, кто сильнее.

Айан смотрел на это, и странное, двойственное чувство овладевало им. С одной стороны, все это казалось ему диким, первобытным абсурдом. Танцы, песни, барабанный бой – чтобы умилостивить невидимку? С другой стороны, в этом была своя, жестокая поэзия. Своя мощь. Своя красота. Красота слепого, животного страха и надежды, выкованная в единственном порыве многих душ. Он чувствовал, как этот ритм затягивает, как он хочет подчиниться этому древнему гипнозу, но разум цеплялся за скалу скепсиса, не позволяя утонуть.

Этувэ, тем временем, начал свое камлание. Он кружился на месте, его белая малица развевалась, словно крылья больной, подбитой птицы. Он выкрикивал слова, обращенные к озеру, и его голос то взлетал до пронзительного визга, то опускался до хриплого, захлебывающегося шепота. Казалось, вот-вот старик рухнет без сил, но какая-то невидимая сила, исходившая от Тумата, держала его на ногах.

И вот, наконец, он начал скандировать древнее сказание. Тот самый миф, что лежал в основе этого ритуала. Миф о Договоре.