Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 10)
– Нет… – вырвалось у него хриплым, не своим шепотом, полным такого отчаяния, что ему стало стыдно перед самим собой. – Нет! Вернись!
Он встал, пошатываясь, едва удерживая равновесие. Голова была тяжелой, мысли путались, налетая друг на друга обломками. Он смотрел на ослепшего оленя, все еще бьющегося в предсмертных судорогах, на метущихся в панике сородичей за изгородью, на этот проклятый, мерцающий серебристый иней, который теперь казался ему воплощением самого зла, и ярость, горячая и слепая, поднялась в нем, сметая страх и отчаяние. Это не было колдовство, не было безличной игрой стихий. Это было… осквернение. Нападение. Кто-то или что-то посягнуло на самое сокровенное, на то, что принадлежало только ему, – на его память, на его боль, на его любовь.
В этот момент толпа расступилась, и вперед, как темная скала, выступающая из моря, вышел Тумат. Старейшина был одет в свою лучшую, парадную малицу, отороченную седым волчьим мехом, будто готовился к судилищу. Лицо его, освещенное отблесками странного инея, казалось высеченным из старого, мореного дуба – непроницаемым и твердым. Его глаза, узкие и пронзительные, как у старого орла, медленно, с устрашающей неторопливостью обвели загон, остановившись на Айане, впиваясь в него взглядом.
– Видите? – голос Тумата прогремел, заглушая и завывающий ветер, и стоны животных, и шепот людей. Он не кричал. Он изрекал, и каждое слово падало с неумолимой тяжестью. – Видите знак? Духи гневаются! Они насылают на нас дыхание подземных! Они выжигают глаза нашим оленям и разум нашим детям! Они пришли за своим долгом!
Он поднял руку, и его палец, твердый и непоколебимый, как копье, был направлен прямо на Айана, указывая на него, как на вещь.
– Это он! Проклятый род! Его мать будила духов, с которыми не следовало говорить, ворошила то, что должно спать вечным сном! А он… он носит в себе ту же скверну! Он принес этот иней в наше стойбище! Он наслал на нас гнев сихиртя! Он – причина нашего горя!
Айан стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ноги становятся ватными. Слова Тумата обрушивались на него, как удары дубины по голове, оглушая и лишая воли. Он смотрел на испуганные, озлобленные лица соплеменников, на которых он вырос, с которыми делил пищу и тяготы. Он видел в их глазах не вопрос, не сомнение, а готовый, выстраданный приговор. Страх исказил их черты, стер все индивидуальное, превратил в единую стаю, готовую разорвать своего, чтобы умилостивить неведомого врага, обрести иллюзию безопасности. Он видел Хому, своего друга, с которым они вместе учились ходить по следу, который стоял, опустив голову, и не смотрел на него, и в этом было больше предательства, чем в любом обвинении.
– Я ничего не делал, – сказал Айан, и его голос, обычно такой твердый и уверенный, прозвучал хрипло, неуверенно, голос потерянного ребенка. Пустота, зияющая дыра, оставшаяся от памяти о матери, делала его уязвимым, беззащитным перед этим хаосом. – Это просто иней… странный иней…
– Просто иней? – Тумат язвительно, с презрительной усмешкой переспросил его, и смех его был похож на скрежет льда, ломающегося под ногами. – Глупец. Ослепший скот – это «просто иней»? Безумие, охватившее стадо – это «просто иней»? Ты думаешь, мы не знаем старых преданий? Мы не слышали шепотков твоей матери о подземных? Она звала их, а теперь они пришли по ее зову! Ты – чума в нашем доме, Айан, сын Айты. Ты – несчастье нашего рода. Ты – пятно на чести твоего отца.
Айан попытался найти в себе гнев, стальной и яростный, чтобы парировать этот удар, отстоять себя, но нашел лишь ледяное оцепенение, парализующую пустоту. Он снова посмотрел на серебристую пелену, покрывавшую землю, на эти медленно струящиеся, мерцающие потоки. Они казались живыми, дышащими, обладающими своим собственным, чуждым ритмом. И в их холодном, равнодушном мерцании ему вдруг почудилось нечто иное – не слепая ярость стихии, а холодный, расчетливый, нечеловеческий разум. Разум, который наблюдал. Который испытывал. Который ставил страшный эксперимент.
«
И тут его осенило, словно молния в ясном небе. Тумат был прав, но лишь отчасти. Духи и вправду гневались. Но не на него лично. Они гневались на всех. На всех, кто забыл старые дороги, кто нарушил договор, кто перестал слышать шепот земли и пение ветра. А он… он был просто знаком. Напоминанием. Живым укором для тех, кто предпочел забыть. Его дар, его кровь делали его сосудом, через который это напоминание явилось в мир.
Но объяснить это им он не мог. Они не поняли бы. Они видели лишь следствие – слепых оленей и серебристый иней, а не причину – собственную глухоту. Им нужна была простая и понятная жертва, козел отпущения, чтобы унять свой животный, всепоглощающий страх, чтобы снова почувствовать, что они контролируют ситуацию.
– Уходи, – тихо, почти беззвучно сказал Тумат, и в этой тишине, в этой сдержанности было больше неумолимой силы, чем в предыдущих криках и обвинениях. – Уходи, Айан. Пока мы не связали тебя и не бросили духам в уплату за нашу безопасность. Твое место не среди нас. Оно никогда по-настоящему и не было здесь. Твое место… – старейшина мотнул головой в сторону темной, безмолвной, бескрайней тундры, в сторону царства холода и одиночества, – …там. С теми, кого ты призвал. Иди к ним. Может быть, они примут тебя.
Никто не вступился за него. Ни один голос не прозвучал в его защиту. Ни один взгляд не выразил сочувствия или сомнения. Молчание толпы было красноречивее и страшнее любых слов, любых обвинений. Оно было стеной, отгораживающей его от мира людей. Он был изгоем. Чумным. Отмеченным дыханием сихиртя, несущим забвение.
Айан медленно, словно во сне, сквозь толчею видений и пустоты в голове, прошел через толпу. Люди расступались перед ним, отшатываясь, как от прокаженного, боясь даже случайного прикосновения, способного осквернить. Он не смотрел на них. Он смотрел себе под ноги, на этот серебристый, живой, струящийся иней, который теперь, он чувствовал, будет преследовать его повсоду, будет его вечным спутником и проклятием.
Он дошел до своего чума, вошел внутрь, в знакомый, пропахший дымом и кожей полумрак. Действовал на автомате, разум был отдельно, где-то далеко, а тело двигалось по заученной, спасительной программе. Собрал свой нехитрый скарб: берестяной кошель с огнивом и щепоткой соли, небольшой мешочек с вяленым мясом, точильный камень. Накинул на себя походную, простеганную малицу, поплотнее затянул ремень. Последним взял лук и колчан со стрелами – самое дорогое, что у него было. Он провел рукой по гладкому, отполированному до блеска дереву лука, почувствовал знакомые шероховатости рукояти. Твердо. Надежно. Реально. Единственная правда в этом рушащемся мире.
Он вышел из чума в уже знакомую, давящую тишину. Никто не пытался его остановить, не бросил вслед ни слова прощания, ни проклятия. Он был уже не свой. Он был духом, тенью, изгнанной в ночь, призраком, которого изгнали из мира живых.
На краю стойбища, где кончалась земля людей и начиналась бескрайняя тундра, он остановился и в последний раз оглянулся. Чумы стояли темными, безжизненными куполами, и над ними, над всем поселением, все еще висела та самая, мерцающая дымка, фосфоресцирующая пелена. Серебристый иней медленно, но неумолимо полз по стенам жилищ, забираясь все выше, к самым вершинам, окутывая их своим смертоносным покрывалом. Он видел, как старуха, мать Хомы, стоя у своего чума, судорожно, по-чужому, крестится, глядя на него, шепча что-то беззвучно, и в ее глазах был не страх, а жалость, и от этого было еще горше.
Айан повернулся, спиной к тому, что было его домом, и шагнул в темноту. В ту самую звенящую, враждебную тишину, что пришла вместе с инеем. Он шел, не зная куда, не имея цели, чувствуя на своем лице ледяное, безжизненное прикосновение того самого дыхания. Дыхания сихиртя. И пустоту в сердце, зияющую и холодную, где еще несколько часов назад жил теплый, грудной голос его матери, греющий его в самые страшные ночи.
Он был один. Совершенно один. И тундра, принявшая его в свои холодные объятия, молчала, храня свою ледяную, безжалостную тайну.
Глава 6 Бабушка Аанчал
Тундра, принявшая его в свое ледяное лоно, не была гостеприимной матерью. Она была стражем, суровым и безмолвным, испытывающим его на прочность каждым своим вздохом. Айан шел уже несколько часов, оставив за спиной и стойбище, и позор, и ту часть себя, что еще теплилась надеждой на понимание. Он был изгой. Это слово отдавалось в нем глухим, мертвенным звоном, словно колокол, ударивший по обледеневшему металлу. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, что зияла внутри, на месте самого дорогого воспоминания. Он пытался заполнить ее злостью на Тумата, на сородичей, но злость оказалась ненадежным союзником – она выгорала, как сухой мох в костре, оставляя лишь горький пепел сожаления и леденящую пустоту.
Он двигался на восток, туда, где темнели на горизонте зубчатые гребни невысоких, но неприступных сопок. Туда, куда когда-то, в его детстве, указывала мать, шепча о «старухе, что видит сквозь камень». О Бабушке Аанчал. Тогда эти слова были для него просто еще одной странной сказкой, одной из многих, что она рассказывала у огня, а он, прячась под оленьей шкурой, слушал, затаив дыхание, и боялся. Теперь они стали единственным маяком в кромешной тьме его изгнания. Единственной нитью, за которую можно было ухватиться, чтобы не утонуть в отчаянии.