Чулпан Тамга – УНГКУ (страница 12)

– Сын Айты, – повторила она, и в ее голосе не было ни радости, ни удивления, ни даже простого человеческого любопытства. Была лишь усталая, отстраненная констатация факта, будто она ждала его все эти годы и наконец-то дождалась. – Значит, пришло. Садись. Места хватит. Только не на порог. На пороге силы стоят, им не нравится, когда им на спины садятся.

Айан молча опустился на грубый деревянный пол у самого костра, прислонившись спиной к прохладной, шершавой стене. Тепло огня обжигало его замерзшие, побелевшие щеки, вызывая легкое покалывание. Он снял рукавицы, протянул онемевшие руки к огню, жадно ловя тепло, но старуха резко, отрывисто кашлянула, и кашель этот прозвучал как окрик.

– Не грей. Глупость делаешь. Отойдешь – заболеешь. Холод должен уходить изнутри, сам, а не снаружи. Иначе кожа нагреется, а внутри – лед останется. И умрешь.

Он послушно, как мальчишка, получивший выговор от строгого отца, убрал руки, почувствовав странный стыд. Ее слова, несмотря на всю их странность, звучали с пугающей, неоспоримой убедительностью.

– Я… меня изгнали, – начал он, не зная, с чего следует начать, с чего начать этот трудный, неизбежный разговор.

– Вижу, – коротко, обрубком, бросила Аанчал. Ее единственный глаз скользнул по его лицу, по его одежде, по тому, как он сидел. – По лицу вижу. По глазам. В них поселился ветер. Холодный, колючий ветер одиночества. Он выел все внутри. Рассказывай. Зачем пришел? Жаждешь, чтобы старуха пожалела? Утерла слезы? У меня нет для этого ни платка, ни времени.

– Нет! – вырвалось у Айана с такой внезапной, неконтролируемой силой, что он сам удивился. Голос его прозвучал громко, нарушив благоговейную тишину хижины. – Я не за этим. Они сказали… они сказали, что я виноват. Что это я наслал иней. Дыхание сихиртя. Что я – чума рода.

Старуха медленно, веско кивнула, ее единственный глаз не отрывался от его лица, будто читая по нему, как по книге.

– Иней был. Живой. Я его чувствовала даже здесь. Он пах одиночеством. И страхом. Ты думаешь, сихиртя злые? Что они пришли мстить вам, людям, за что-то?

– Я не знаю, кто они и пришли ли они вообще! – Айан сжал кулаки, чувствуя, как привычная злость, его верный щит, снова поднимается в нем, спасая от беспомощности. – Я не верю в это! В эти сказки! Но… но что-то случилось. Олени ослепли. А я… – он запнулся, снова наткнувшись на ту внутреннюю стену, за которой была пустота, не решаясь выговорить самое страшное, самое личное.

– Ты что-то потерял, – тихо, почти шепотом, но очень четко закончила за него Аанчал. Ее голос потерял дребезжащий оттенок и стал глухим, ровным, будто доносился не из ее груди, а из-под земли, из самых глубоких, темных пластов памяти мира. – Что-то внутри. Теплое. Яркое. Как уголек в пепле, что грел тебя изнутри, когда снаружи была стужа. И теперь его нет. И стало пусто. И холодно.

Айан смотрел на нее с изумлением, смешанным с суеверным страхом. Как она могла знать? Как она могла видеть сквозь кожу и плоть, прямо в душу, в ту самую рану, которую он тщательно скрывал даже от самого себя?

– Как…?

– Я слепая, щенок, – усмехнулась она, и усмешка эта была похожа на скрип старого, сухого дерева на ветру. – Но я вижу не глазами. Глаза – они обманывают. Показывают форму, но скрывают суть. Я вижу сердцем. А твое сердце… – она сделала паузу, и пауза эта была красноречивее любых слов, – оно молчит. Оно стало тяжелым. И холодным. Как камень.

Она помолчала, давая ему осознать, переварить ее слова, ощутить их горькую правду.

– Ты пришел ко мне не за утешением. Ты пришел, потому что тебе некуда больше идти. Ты, как затравленный волк, прибежал в первое знакомое, хоть и страшное, логово. Но мое логово – не для отдыха. Не для того, чтобы зализывать раны. Оно для правды. А правда, щенок, в том, что ты боишься.

– Я не боюсь! – вспыхнул Айан, поднимаясь на ноги. Ему стало тесно в этом маленьком, душном пространстве. – Я не испугался Тумата! Не испугался их всех, с их копьями и взглядами! Я ушел один, в ночь, в эту пургу! Я один!

– О, да, – язвительно, с нескрываемой насмешкой протянула Аанчал. – Ты очень храбрый. Храбрый, как медведь, который ломает деревья от бессильной злости. Но ты боишься не их. Ты боишься не духов, не сихиртя, не холода. Ты боишься себя. Своей крови. Того, что сидит в тебе с самого рождения.

Эти слова прозвучали для Айана как пощечина, обжигающая и унизительная. Он вскочил на ноги, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Моя кровь… кровь моей матери! – выкрикнул он. – Она свела ее с ума! Она забрала ее у меня, заставила уйти в свои миры, оставив меня одного! Я не хочу иметь с ней ничего общего! Я не хочу ее дара! Я хочу быть просто охотником!

– Но ты уже имеешь, – спокойно, с какой-то леденящей душу уверенностью, как констатацию неизбежного, сказала старуха. – Ты – ее сын. Ее кровь течет в твоих жилах. Ее дар – твой дар. Он в тебе, как семя в земле. Ты можешь отрицать его, как отрицаешь ветер, крича ему, что его нет, но от этого он не перестанет дуть и сносить тебя с ног. Ты можешь пытаться сделать свое сердце каменным, чтобы не чувствовать боли, что пришла с этим даром, боль потери, боль непонимания. Но послушай тогда одну старую сказку. Про каменное сердце.

Она откинулась назад на своей нарте, ее единственный глаз закатился, уставившись в потолок, где висели связки сухих трав и корешков, наполняя воздух горьковатым ароматом. Голос ее изменился, стал напевным, ритмичным, размеренным, как будто она не просто рассказывала, а камлала, погружаясь в поток мифа, в мир, где слова обладают силой, а истории – правдой.

– Жил однажды юноша. Сильный и ловкий, как молодой лось, и красивый, как рассвет над тайгой. Но была у него беда, огромная, как озеро: он до ужаса боялся боли. Не только физической – боли укола или ушиба. Он боялся боли душевной – боли потери, боли обиды, боли любви. Он видел, как страдают люди вокруг, как они плачут, как горюют, и дрожал от страха, что однажды и его сердце пронзит такая же стрела, что он узнает эту разрывающую душу муку.

И вот однажды, не выдержав этого вечного, точащего изнутри страха, он пошел к могущественному шаману, что жил на самом краю света, в месте, где небо сходится с землей, и пал перед ним на колени. «Возьми мое сердце! – взмолился юноша, и слезы катились по его щекам. – Вырви его из моей груди и выбрось псам! А вместо него дай мне сердце каменное, тяжелое и твердое, чтобы ничто и никогда не могло причинить мне боли! Чтобы я был невосприимчив, как скала!»

Шаман долго смотрел на него своим всевидящим, как озеро в полдень, оком, а потом вздохнул, и вздох его был подобен шуму налетающего урагана, полного печали. «Хорошо, – сказал шаман. – Я исполню твою просьбу. Я дам тебе то, о чем ты просишь. Но помни: всякая магия, всякое вмешательство в порядок вещей имеет свою цену. И цена эта всегда высока».

И он совершил обряд. Он не стал резать грудь юноши ножом. Он положил свою иссохшую, но сильную руку ему на грудь, прямо на то место, где бьется сердце, и произнес древние, забытые слова, слова, что старше гор и рек. И сердце в груди юноши застыло. Оно перестало трепетать. Оно стало тяжелым, холодным и непробиваемым, как самый твердый гранит, что не берет ни сталь, ни огонь.

Сперва юноша был счастлив. Он шел по миру и смеялся, глядя на страдания других. Удары не причиняли ему боли, колкие слова не ранили его душу, потери не приносили горя. Он видел слезы и не чувствовал ничего. Ни капли жалости. Ни искры сострадания. Он был свободен от страданий, как хотел.

Но шло время. Месяц сменялся месяцем, зима – летом. И он начал замечать, что мир вокруг него потускнел, выцвел, как старая шкура. Яркое солнце больше не согревало его кожу, а лишь слепило глаза. Вкусная, сочная еда не доставляла удовольствия, а была просто комком во рту. Он смотрел на красивую девушку, и его кровь не волновалась, сердце не билось чаще. Он лежал на мягкой, теплой постели и не знал покоя, лишь тяжелую, давящую пустоту.

Он перестал чувствовать голод. Перестал чувствовать радость от удачной охоты. Перестал чувствовать любовь к родителям, к друзьям. Перестал чувствовать себя живым.

Он ходил по земле, как тень, пустая, безразличная и страшная в своем спокойствии. И в один совершенно обычный день, поднявшись на самую высокую гору в округе, чтобы посмотреть на мир, который больше не трогал его, не вызывал в нем никаких чувств, он застыл на месте. Его ноги вросли в камень, его тело медленно начало одеваться серой, холодной скальной породой. Он превратился в глыбу, холодную и безмолвную, и стоит так до сих пор, глядя слепыми, каменными глазами на мир, который он когда-то так боялся чувствовать, который он любил и ненавидел, который был для него живым. А теперь стал всего лишь пейзажем.

Аанчал замолчала. Ее голос снова стал обычным, хриплым и старческим, вернувшись из мира легенд в мир горящих углей и темного сруба. Она медленно перевела свой единственный, горящий, как раскаленный уголь, глаз на Айана, который стоял, не двигаясь, пригвожденный к месту ее словами.

– И знаешь, что говорят в конце этой легенды? – спросила она, и ее слова падали, как тяжелые, холодные камни, в звенящую тишину хижины. – «Только тот, кто не боится своей боли, сможет почувствовать боль другого и исцелить её. Только тот, кто принимает свои раны, обретает силу их лечить».