Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 18)
Улица, обычно пустынная после заката, была полна народа. Не так, как на рынке – суетливо и утилитарно, а как-то по-праздничному. Люди, обычно столь угрюмые и молчаливые, как рыбы в глубине, сейчас оживленно переговаривались, их лица, освещенные тёплым светом уличных фонарей и факелов, казались менее каменными, более живыми. Слышался смех – настоящий, не истерический. Где-то вдали, со стороны главной площади, доносилась неумелая, но бодрая, заразительная и настойчивая игра на дудках, барабанах и каких-то струнных инструментах. Ритм её был простым, ядрёным, он заставлял притоптывать ногой даже самый скептически настроенный, прошитый гвоздями ботинок.
– Что происходит? – прошептала Марсела, обращаясь к пустоте лавки, чувствуя себя эдаким призраком, вечным аутсайдером, наблюдающим за миром живых из своей склепа-убежища, в котором скоро, возможно, не останется даже призрака.
К её величайшему удивлению, ответ пришёл не от Тени, всегда готового к язвительному комментарию. Один из самых толстых, пыльных и молчаливых фолиантов на верхней полке – том под названием «Обычаи, суеверия и праздники приморских городов и весей», который она всегда принимала за глухонемого, сонного жильца, – сам, с лёгким поскрипыванием, выдвинулся вперед с важным, даже немного помпезным видом и с тихим, но внушительным, полновесным стуком раскрылся на нужной странице, чуть не сдув с себя вековые пласты пыли, которые взметнулись золотистым облаком в луче её свечи.
Марсела, остолбенев, подошла ближе. На пожелтевшем, потрескавшемся от времени пергаменте была изображена потёртая, но выразительная гравюра: ликующие, немного уродливые, но полные жизни люди на площади, а в небе над ними, словно пародия на птиц или диковинная рыбацкая мечта, парили серебристые рыбы с огромными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Рыбы улыбались.
«Праздник Летающей Рыбы, – прочла она, водя пальцем по строке, стараясь не смахнуть хрупкие буквы. – Ежегодное торжество в честь начала сезона лова рыбы-ангела (
Она не успела дочитать, чем же именно центральным. В дверь снова постучали.
На этот раз стук был не громким и не официальным, не леденящим душу церемониалом де Монфора. И не нервным, истеричным стуком мадам Финч. Скорее, настойчивым, уверенным, но не лишённым своеобразного, старческого, почти ритуального почтения. Стук костяных пальцев по древнему дереву. Дверь, после короткой, напряжённой паузы, в течение которой, казалось, весь дом затаил дыхание и прислушался, скрипнула и приоткрылась сама, словно почувствовав, что на пороге не враг, не чиновник, не клиент… а гость. Редкий и странный зверь в этих краях за последнее время.
На пороге, залитая бледным светом уличного фонаря, стояла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, но не слабая – скорее, согнутая, как старое, крепкое дерево, годами сопротивлявшееся морским ветрам. На ней было простое, но опрятное тёмное платье, увешанное десятками, если не сотнями карманов всевозможных размеров и конфигураций: большие, маленькие, косые, прямые, на груди, на рукавах, на подоле. Из них, как из волшебного рога изобилия, торчали и выглядывали пучки сушёных трав, обрывки пергамента, корешки, пёрышки, блестящие камушки, бусины, когти, сушёные ягоды и ещё множество мелких, неопознаваемых, но явно магических предметов. Её лицо было испещрено морщинами, как старинная, много раз перерисованная карта неизведанных, таинственных земель, а глаза, маленькие, тёмные и острые, как у старой, мудрой, повидавшей виды вороны, с бездонным, ненасытным любопытством изучали Марселу и её владения. Воздух вокруг неё пах сложно и многослойно: полынью, мхом, сухими цветами, корицей, землёй, дымом и чем-то неуловимо древним, знающим, как запах старых книг, забытых заклинаний и ушедших в прошлое эпох.
Марсела замерла, почувствовав себя первоклассницей перед строгой, но, возможно, справедливой и невероятно опытной учительницей. Она никогда не видела эту женщину, но по тому, как замерли и вытянулись в почтительном, внимательном молчании даже самые непослушные полки, как Котёл издал тихое, почти подобострастное, уважительное бульканье и вытер свой носик невидимым платочком (откуда он его взял?!), она поняла – перед ней стоит кто-то важный. Кто-то свой. Настоящий. Не из мира параграфов, а из мира магии, такой же старой, дикой и живой, как этот дом.
– Марсела Вейн? – произнесла старушка. Её голос был хриплым, простуженным ветрами, дождями и годами, но твёрдым, уверенным, как удар кремня о сталь. – Я Элоиз. Старейшина здешней, неформальной, самоорганизовавшейся гильдии травников, костоправов, знахарей и прочей бесовщины, которую ваши инквизиторы так любят контролировать, но никогда не понимают.
Марсела смогла только кивнуть, сжимая в руках край своего платья, на котором, как она с ужасом заметила, красовалось свежее пятно от чего-то липкого и фиолетового (скорее всего, след неудачного эксперимента недельной давности). Она чувствовала себя грязным, неопытным ребёнком.
Элоиз вошла, не дожидаясь приглашения, с видом хозяина, вернувшегося в свои законные владения после недолгого, вынужденного отсутствия. Она медленно, не торопясь, обвела взглядом лавку, и её острый, всевидящий, как рентген, взгляд скользнул по двигающимся полкам, по ворчащему, но притихшему Котлу, по разбросанным свиткам, загадочным пятнам на полу и общему атмосферному беспорядку. Но в её глазах не было ледяного осуждения де Монфора. Не было и снисходительной жалости. Скорее, профессиональный, заинтересованный взгляд мастера, разглядывающего работу начинающего, но талантливого коллеги. И… глубинное, кровное, интуитивное понимание. Она видела не нарушения. Она видела потенциал.
– Хм, – произнесла она наконец, почесав задумчиво нос, испачканный жёлтой пыльцой неизвестного происхождения. – Живое место. Сильное. Запущенное, конечно, в конец. Пахнет страхом, прокисшим весельем и молодой, необузданной силой, которая бьётся, как птица в клетке. – Она сделала паузу, принюхиваясь. – Но в этом есть свой дикий, неиспорченный потенциал. Почва, значит, плодородная. Просто заросла чертополохом от незнания, куда себя деть.
Она подошла к прилавку и ткнула костлявым, узловатым пальцем прямо в смятый, испачканный чернилами и позором пергамент с замершей в муках инвентаризацией.
– Инквизиторский зуд подхватила? Параграфную лихорадку? – спросила она без обиняков, прямо, глядя на Марселу своими тёмными, проницательными глазами, в которых читалась не насмешка, а скорее сочувствие опытного воина к новобранцу, впервые попавшему под обстрел.
Марсела снова кивнула, чувствуя, как по щекам разливается малиновый, жгучий румянец стыда. Она показала на ящик, где лежало предписание, словно этого жеста было достаточно.
– Габриэль де Монфор. Он был здесь. Выписал предписание. Целый список. Месяц на исправление… или ликвидацию.
– Знаю, – коротко, почти бытовым тоном сказала Элоиз, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой, но привычной мошки. – Он ко всем ходит, бедняга. Не видит жизни за своими параграфами. Словно смотрит на мир через решётку клетки и считает, что всё, что за её пределами, – непорядок. Ко мне на прошлой неделе заглядывал. Бумажками, циркулярами и предписаниями всю мою лабораторию чуть не засыпал, еле выгнала, пригрозив, что нашлю на его драгоценный планшет моль. – Она фыркнула, и это фырканье было удивительно похоже на недовольное ворчание Котла, только на несколько октав выше и с хрипотцой. – Бумага всё стерпит, а магия – нет. Магия, девочка, живёт не по этим дурацким законам. Она живёт по другим. По законам крови, земли, интуиции и вот этого всего. – Она неопределённо, но выразительно махнула рукой вокруг, и казалось, что воздух в лавке на мгновение затрепетал, загудел в согласии, а пылинки сложились в быстрый, красивый узор. – Её можно направлять, договариваться с ней, но нельзя втиснуть в таблицу. Попробуешь – она или сломается, или вырвется и покалечит тебя. Как твой котёл, когда ты нервничаешь.
Она посмотрела на Марселу прямо, пристально, и в её взгляде была та самая, давно утерянная Марселой мудрость, которая видела не неудачницу, не проблему, не ходячее ЧП. Она видела потенциал. Необузданную, дикую, опасную, но настоящую силу. Силу, которая пока не знает, куда себя приложить, и потому бьёт во все стороны, круша всё вокруг, включая собственную хозяйку.
– Слушай сюда, девочка. О тебе тут по городу сказки ходят. Разные. Про пляшущие яблоки, про хохот до колик, про визжащий, как резаный, жемчуг. Про то, что ты можешь заставить запрыгать сапоги у почтенного бюргера. – Уголки её тонких, изрезанных морщинами губ дрогнули в подобии улыбки, от которой морщины вокруг глаз разбежались лучиками, как трещины на сухой земле после дождя. – Говорят разное. Дураки боятся. Умные смеются и крестятся. Но я-то знаю – чтобы так всколыхнуть это сонное, затхлое болото, коим является наш Солемн, нужна не слабость. Нужна настоящая, живая сила. Неуправляемая, дикая, да. Но сила. А не какая-нибудь там слабенькая болтовня или аккуратное, предсказуемое колдовство. Ты не ошибка. Ты – землетрясение. А землетрясения, знаешь ли, хоть и разрушительны, но они очищают почву для нового. И показывают, что земля-то живая.