Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 20)

«Ну что, – раздался в голове голос Тени, в котором смешались неподдельный, почти панический ужас и дикое, волчье, восхищённое ожидание цирка. – Тебе мало было одной площади с яблоками и одной дамы с визжащей серьгой? Ты теперь решила устроить грандиозный, общегородской цирк с фонтанами из пунша, летающими горожанами и, возможно, ожившей главной площадью для всего Солемна? Уважаю. Похвальная, я бы даже сказал, титаническая, эпическая жажда самоуничтожения. Я уже прикидываю, в кого бы мне превратиться, чтобы эффектнее смотреться на фоне всеобщего, тотального безумия. Может, в огнедышащего, но очень маленького дракончика? Или в гигантского, хохочущего до слёз клоуна, парящего над толпой? Или, на худой конец, просто в очень большую, радужную хлопушку».

Но Марсела его почти не слышала. Она смотрела на рецепт, на эти простые, понятные, почти священные слова: «имбирь, корица, гвоздика, цедра апельсина, яблочный сок, мёд, звёздочка бадьяна…». Она подошла к Котлу и осторожно, как к дикому зверю, положила ладонь на его прохладную, покрытую патиной бронзу. Он отозвался не ворчанием, а тихим, глубоким, вибрирующим гулом, в котором не было прежней обиды, а лишь настороженное, но живое, заинтересованное внимание. Полки за её спиной перешёптывались уже не в страхе, а с деловым, возбуждённым ажиотажем, тихонько переставляя банки и свертки, словно готовясь к масштабной, важной работе. Даже воздух в лавке, ещё недавно спёртый от страха и отчаяния, казалось, очистился, проветрился и наполнился свежим, холодным, бодрящим ветром перемен. Ветером с моря, пахнущим имбирём, корицей и неминуемой, прекрасной, ужасной бедой.

Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Это был её шанс. Хрупкий, опасный, безумный, пахнущий имбирём, корицей и полной неизвестностью. Но её шанс. Возможно, единственный. И она не собиралась его упускать. Даже если он взорвётся у неё в руках, как и всё остальное. По крайней мере, это будет красивый, громкий, запоминающийся взрыв. Не тихое, бюрократическое угасание.

ГЛАВА 7. Пунш всеобщей любви и хаоса

День праздника выдался на удивление ясным и теплым. Солнце, будто решившее присоединиться к всеобщему веселью, растопило остатки утреннего тумана и залило Солемн золотистым светом, таким густым и медовым, что, казалось, его можно было черпать ложкой и намазывать на хлеб. Воздух, обычно пропитанный запахом рыбы, соли и влажных канатов, сегодня пах жареным миндалем, сахарной ватой, пряностями и дымом от готовящихся жаровен, за которыми уже с раннего утра суетились краснолицые повара. С самого утра город гудел, как растревоженный улей. С Кривого переулка доносились звуки музыки – разухабистые волынки и дробь барабанов, смех и топот тысяч ног, направляющихся к главной площади. Казалось, сам камень под ногами вибрировал в такт всеобщему ликованию, а старые стены домов, обычно хмурые и молчаливые, сегодня словно подрагивали, отражая праздничный гомон.

Марсела стояла у запертой двери, прислушиваясь к этому гулу, прислонившись лбом к прохладной, шершавой древесине. Каждый взрыв смеха, каждая нота музыки отзывались в ней острой, почти физической болью, колючим холодком под ребрами. Ей казалось, что за тонкой деревянной преградой бушует великая, незнакомая ей жизнь, в которой ей нет и не может быть места. Она мысленно представляла себе толпу – красочную, шумную, единый организм, пульсирующий радостью, счастьем, простым человеческим теплом, от которого её отделяла не только дверь, но и её собственное проклятие. А она была лишь одинокой клеткой, отторгнутой этим организмом, запертой в своем улье с ядовитым медом, который ей предстояло приготовить. И от этой мысли в горле вставал горький, соленый ком.

Внутри «Горшка Светляка» царила атмосфера, больше похожая на предстоящую казнь, чем на праздник. Воздух был неподвижен и тяжел, словно пропитан свинцовой пылью ожидания. Марсела не спала всю ночь, отчего напоминала помятый пергамент с темными кругами под глазами, которые даже самый густой пудровый корень (который она, конечно же, забыла купить) не смог бы скрыть. Рецепт от Элоиз лежал перед ней, зачитанный до дыр, с пометками, сделанными дрожащей рукой. Ингредиенты, доставленные накануне вечером, были аккуратно разложены на прилавке, образуя строгий, почти военный парад: палочки корицы, лежащие ровными линиями, как солдаты-ветераны; сушеный имбирь, похожий на сморщенных, золотистых гномов; бутоны гвоздики, торчащие острыми звёздочками; медовые соты в глиняной миске, излучающие сонное, сладкое тепло; и бочонок яблочного сидра, тихо побулькивавший в углу, будто храпящий старичок. Все просто. Безопасно. Никакой мощной магии, только тепло трав и сладость плодов. На бумаге – идеальный рецепт для поднятия настроения.

Но её терзало сомнение, грызущее и неотступное, как крыса в подвале. «Дай им немного радости», – сказала Элоиз. А что, если её радость окажется слишком сильной? Что, если её магия, её проклятый эмоциональный резонанс, снова всё испортит? Она вспоминала, как на втором курсе Академии, пытаясь сварить успокоительный чай для нервного преподавателя, она так сильно переживала за результат, что чайник вдруг заплакал горючими слезами, залив половину лаборатории, а сам профессор впал в приступ безудержного веселья, найдя это невероятно смешным. С тех пор её боялись даже чайники.

«Поздно трястись, – бубнил Тень, приняв форму темного облачка и нервно курсируя под потолком, словно муха, забывшая, как открывать окно. – Согласилась. Теперь вари. Только, умоляю, постарайся думать не о том, как всё провалится, а о чём-то приятном. О котятах. О солнечных зайчиках. О чем угодно, только не о катастрофе! Последнее, что мне нужно, – чтобы твоя паника материализовалась в виде, скажем, танцующей селедки или, того хуже, плачущего утюга».

– Я стараюсь! – всхлипнула Марсела, протирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, на котором уже выступили капли холодного пота. – Но котят представлять бесполезно, я начинаю думать, что у них блохи, а потом что они разносят чуму, а потом мне кажется, что они смотрят на меня осуждающе, как члены экзаменационной комиссии…

«Прекрати!» – завизжал Тень, на мгновение приняв форму истеричной летучей мыши с размахом крыльев, достаточным, чтобы напугать и самого смелого. «Видишь? Твои страхи заразительны! Я уже чувствую зуд и непреодолимое желание написать трактат о средневековой эпидемиологии! Мой эфирный состав не предназначен для таких мрачных умопостроений! Концентрируйся на хорошем!»

Котел, стоявший в центре лавки, сегодня был необычайно серьезен и сосредоточен. Казалось, он понимал всю ответственность момента. Его бронзовые бока были начищены до зеркального блеска, в котором, к несчастью, отражалось перекошенное от ужаса лицо Марселы, а ручки-змеи замерли в ожидании, словно кобры перед атакой, их крошечные глаза-самоцветы сверкали неестественным блеском. Даже полки, обычно такие общительные, притихли, лишь изредка перешептываясь скрипучим шелестом страниц далёких фолиантов.

«Начинай», – мысленно скомандовала Марсела, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги, а сердце колотится где-то в районе горла, мешая дышать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь отгородиться от давящего страха, как учат в медитациях – представить его в виде чёрного шара и отодвинуть в сторону. Она вспомнила совет Элоиз – варить сердцем. Не головой, не учебниками, а тем самым тёплым, светлым местом внутри, которого у неё, казалось, почти не осталось. Закрыв глаза, она попыталась представить не абстрактный праздник, а конкретные, теплые, живые образы, выхваченные когда-то из чужой, нормальной жизни. Старую пару, которая, забыв о годах и хворях, пускается в пляс под залихватский наигрыш, их морщинистые лица озарены молодым, озорным смехом. Застенчивого парня, набирающегося смелости пригласить девушку, его уши пылают, а пальцы нервно теребят подол рубахи. Детей, облизывающих сладкую вату с такими счастливыми, липкими лицами, что на них невозможно смотреть без улыбки. Она вложила в эти образы всю свою тоску по простому человеческому счастью, по той самой общей радости, от которой была отлучена, как прокаженная. Ей самой так этого не хватало… Хотелось, чтобы хоть кто-то испытал это, даже если она сама останется за дверью.

Она так сосредоточилась, так глубоко погрузилась в эти воспоминания и фантазии, что даже не заметила, как одна из полок, проникшись её старанием, тихонько подкатилась и подставила ей под локоть банку с засахаренными фиалками для поддержания сил, а вторая, более бойкая, попыталась вытереть ей лоб тряпкой, которой неделю назад вытирали пол, пахнувшей рыбой и старой магией. Тряпка, почувствовав свою значимость, радостно захлопала краем, разбрызгивая капли пыльной воды.

Котел отозвался глухим, уверенным бульканьем, словно прочищая горло перед важной речью. Процесс пошел. Всё шло как по маслу, что само по себе было настолько нехарактерно для Марселы, что вызывало суеверный трепет. Ручки-змеи ловко, с грацией фокусников, хватали ингредиенты и бросали их внутрь, в уже подогретую воду, которая начинала тихонько петь тонким, поющимся звуком. Сначала имбирь и корица, наполнившие лавку согревающим пряным ароматом, пахнущим уютом, рождеством и домашним очагом. Потом гвоздика, щедрая горсть, за ней – яблочный сидр, вливающийся золотистой струёй с лёгким пшеничным духом, и, наконец, мёд, стекающий с ложки густыми янтарными нитями. Котел аккуратно помешивал варево широкой, плоской лопаткой-языком, издавая довольное, мелодичное позванивание, будто бы напевал старую колыбельную. Пар, поднимавшийся из его носика, был золотистым и ароматным, он вился замысловатыми кольцами, которые на мгновение складывались в улыбающиеся рожицы, прежде чем раствориться в воздухе. Даже Тень успокоился и принял форму довольного, упитанного кота, свернувшегося клубком на прилавке, мурлыкая в такт бульканью котла.