Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 21)
«Получается… – с почти суеверным страхом, смешанным с диким, зарождающимся восторгом, подумала Марсела. – О, боги, правда получается! И ничего не взорвалось, не заплакало, не убежало!» Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое равновесие, этот мираж успеха. Казалось, сама лавка затаила дыхание, наблюдая за процессом. Даже вечно ворчащие, скрипучие половицы притихли, а свитки на столе аккуратно разложились веером, чтобы не мешать и в то же время видеть всё самое интересное. Одна старая книга по гербологии даже приоткрылась на странице с изображением мирта, словно желая напомнить о финальном штрихе.
Марсела понемногу начала успокаиваться. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Получалось! Все шло идеально, как по волшебству, что, в общем-то, и было волшебством, но контролируемым, послушным. Никаких посторонних эмоций, только сосредоточенность и светлое предвкушение праздника, которое она теперь делила с городом, пусть и опосредованно. Она даже позволила себе маленький, почти неуловимый танец на месте, лишь слегка притоптывая ногой, от которого её левый ботинок немедленно развязался, а правый, из солидарности, попытался отправиться в самостоятельное путешествие под прилавок, по пути запутавшись в половике, который заворчал от такого бесцеремонного обращения.
Именно в этот момент безмятежности, когда казалось, что победа уже у неё в кармане (а карман, конечно же, тут же попытался вывернуться наизнанку от волнения), она решила добавить последний, венчающий штрих – веточку миртовых ягод, которые, согласно рецепту Элоиз, символизировали благословение, радость и долгую, счастливую жизнь. Она потянулась к небольшому холщовому мешочку, который старейшина оставила вместе с остальными ингредиентами, аккуратно подписанному её твёрдым почерком: «Мирт. Для благословения».
Но её пальцы, дрожащие от волнения, остаточного энтузиазма и внезапно нахлынувшей усталости, наткнулись не на тот мешочек. Рядом лежал другой, почти идентичный по размеру и фактуре, принесенный ей на днях случайным, подозрительно улыбчивым торговцем в обмен на простое, казалось бы, зелье от головной боли. В суматохе, стрессе и ночном бдении она их перепутала. Этикетка на втором мешочке, нацарапанная неровным почерком, гласила: «Для тепла души». Марсела, торопясь, прочла это как поэтичное описание мирта и, не задумываясь, развязала бечёвку.
Мешочек развязался с подозрительно готовым щелчком, и в Котел высыпалась горсть мелких, алых, почти идеально сердцевидных ягод. Они упали в золотистую жидкость не с тихим шлепком, а с каким-то сочным, многообещающим «плюхом».
Марсела ахнула, отшатнувшись, как от змеи. Это были не миртовые ягоды! Это были… она не знала, как они назывались точно, но помнила, что торговец, подмигивая, предупреждал – они обладают «особыми, согревающими сердце и пробуждающими спящие чувства свойствами». В академии бы их назвали менее романтично – сильнодействующим афродизиаком, разжигающим страсть и притупляющим чувство реальности. «Сердечные ягоды», или «ядро любви» – вот их прозвища в травниках, которые она листала когда-то из любопытства и тут же захлопнула, покраснев до корней волос.
– Нет! – вскрикнула она, пытаясь засунуть ягоды обратно в мешочек силой мысли, магическим повелением, простым отчаянным желанием, чтобы этого не произошло. Но было поздно. Гораздо позже, чем можно было представить.
Котел, почувствовав новый, мощный, эмоционально заряженный ингредиент, немедленно принялся его перерабатывать с энтузиазмом гурмана, получившего неожиданный деликатес. Бульканье стало более густым, настойчивым, почти похотливым. Золотистый, невинный пар сменился на густой, обволакивающий, розоватый туман, со сладковатым, пьянящим ароматом, в котором угадывались ноты ванили, жасмина и чего-то дико-ягодного, первобытного. От этого запаха слегка кружилась голова, щёки сами собой расплывались в дурацких улыбках без видимой причины, а в груди возникало теплое, щекотливое чувство, словно внутри порхали бабочки. Одна из ручек-змей томно обвила горлышко котла, закатила бронзовые «очи» и испустила звук, похожий на сдавленный вздох влюблённого.
Марсела в ужасе смотрела на Котел, её руки беспомошно повисли вдоль тела. Она пыталась мысленно приказать ему остановиться, выплеснуть всё, нейтрализовать, но Котел, увлеченный процессом и явно находящийся под начальным воздействием паров, лишь звонко, торжествующе прозвенел, возвещая о готовности пунша, и выпустил в воздух розовое ароматное сердечко из пара. Аромат стал таким густым, материальным, что его можно было почти потрогать, завернуть в платок и унести с собой. Он пьянил, опьянял, обещал бесконечное блаженство, всеобщее примирение и полное, тотальное отсутствие здравого смысла. Даже полки слегка закачались, издавая дребезжащий звук, похожий на вздох.
В этот самый момент, словно подстроенный злой судьбой, в дверь постучали – бодро, весело, ритмично. Это были помощники Элоиз, пришедшие забрать готовый пунш для площади. Они, ничего не подозревая, внесли огромный медный чан, сияющий, как начищенная монета.
– Божественный аромат! – воскликнул один из них, молодой парень с веснушками, с наслаждением вдыхая воздух, и его глаза сразу же стали влажными и задумчивыми. – Пахнет… счастьем! И немножко… брачным периодом у лесных нимф! Прямо сердце ёкает!
Марсела, парализованная ужасом, лишь беззвучно пошевелила губами, наблюдая, как они переливают из Котла розовато-золотистую, искрящуюся жидкость в чан. Пар поднимался от неё волшебными завитками. Один из парней, проходя мимо, по-дружески подмигнул окаменевшей Марселе: «Не грусти, красавица, праздник только начинается! С таким пуншем он станет незабываемым!» – и, перелив последнюю кружку, отпил из неё глоток. «На пробу! Ого!» – его лицо озарилось блаженной улыбкой. – «Прям… прям тепло на душе стало! И в голове тоже. И в районе сердца… Ой, а ты, Ванек, – он обернулся к напарнику, – всегда был таким симпатичным? У тебя такие… выразительные уши».
Они понесли чан прочь, весело переговариваясь и то и дело спотыкаясь, потому что смотрели не под ноги, а друг на друга с внезапно проснувшимся глубоким интересом и нежностью. Марсела стояла на пороге, не в силах пошевелиться, и смотрела, как её гибель, её позор, её конец в виде огромного медного сосуда уплывает в эпицентр праздника, на площадь, где уже собрались сотни людей. Она хотела крикнуть, остановить их, вырвать чан, но язык прилип к гортани, став безвольным куском мяса. Что она могла сказать? «Извините, я только что случайно сварила самое мощное любовное зелье в истории города, способное заставить влюбиться в первую попавшуюся тумбу, и сейчас все с ума сойдут, а вы, тот парень, скорее всего, влюбитесь в первую попавшуюся чайку, а мэр – в свою трость»?
Чан скрылся за поворотом, унося с собой гулкий перезвон и смех помощников. Марсела медленно, будто на неё взвалили непосильный груз, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как подкашиваются ноги, а в ушах стоит оглушительный звон тишины. Взгляд упал на ту самую кружку, из которой отпил помощник. На дне оставалась пара глотков розоватой, мерцающей жидкости. Бездумно, в состоянии полного ступора и отрешения, Марсела подняла кружку и выпила остатки. На мгновение ей показалось, что это хоть какая-то возможность понять, что же она натворила, прочувствовать на себе, мысленно подготовиться к грядущему апокалипсису и, возможно, найти противоядие. А может, ей просто было жалко выливать такой красивый, вкусно пахнущий и, по сути, идеально сваренный (хоть и не тот) пунш. В глубине души шевельнулась крамольная мысль: «А вдруг ничего страшного? Вдруг моя магия как-то смягчила эффект?»
Пунш и правда был прекрасен на вкус. Теплый, пряный, с медовой сладостью, лёгкой яблочной кислинкой и тем самым ягодным послевкусием, что согревало изнутри, как глоток хорошего бренди. И… абсолютно безобидным в первый момент. Никаких приступов всепоглощающей любви к дверному косяку или коврику. Лишь приятная теплота, разлившаяся по жилам, лёгкое, щекочущее нервы ощущение предвкушения чего-то волшебного, и странная, нарастающая уверенность, что мир – прекрасное и доброе место, а все люди в нём – потенциальные родственные души.
«Сработало! – с безумной, ослепительной надеждой подумала она, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. – Моя магия! Она, может, нейтрализовала опасные свойства… или я недопоняла… или эти ягоды были не те…»
Мысль оборвалась, срезанная на взлёте. За дверью послышался нарастающий гул – не просто веселья, а чего-то более дикого, хаотичного, первобытного. Это был не смех, а какой-то всеобщий, гармоничный вздох восторга, прерываемый возгласами, взвизгами и звоном чего-то бьющегося. Любопытство, приправленное остатками паники и уже начавшим свою коварную, неспешную работу пуншем, который мягко затуманивал чувство самосохранения, заставило её отодвинуть засов и выглянуть на улицу, в щель между дверью и косяком.