Чулпан Тамга – Ходячее ЧП с дипломом мага (страница 13)
Пар из носика Котла стал густым, непрозрачным, ватным и заиграл всеми цветами радуги – ядовито-розовым, кислотно-зелёным, электрически-синим, – весело переливаясь и пузырясь. Воздух в лавке вдруг наполнился запахом… не лекарственных трав, а конфетти, свежеиспечённого имбирного пряника, подгоревшей карамели, дешёвых духов и ещё чего-то резко-шипучего, как лимонад. Запах был навязчиво весёлым, праздничным и абсолютно неуместным.
– Что… что это за запах? – прошептала мадам Финч, замирая и на секунду прекращая свои рыдания, её нос, красный от слёз, задрожал, вдыхая этот странный, но неотвратимо бодрящий и сладкий аромат. В её глазах мелькнуло непонимание, смешанное с внезапным, идиотским интересом.
Но Марсела уже всё поняла. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа, каждой искоркой своей вышедшей из-под контроля магии. Зелье было не просто испорчено. Оно мутировало. Превратилось под воздействием её панической, истеричной энергии во что-то совершенно новое, ужасающее и абсурдное. Вместо успокоительного, зелья тишины и покоя, получилось нечто… диаметрально противоположное. Зелье абсолютного, неконтролируемого, истерического веселья. Эликсир хохота. И не доброго, сердечного смеха, а того, что граничит с истерикой, с потерей контроля, с безумием.
Котёл отчаянно, тревожно зазвенел, сигнализируя о готовности, но в его звоне была паника, отчаяние и немой вопрос: «Что я наварил?! Это не то! Это не я!». Он булькал и хлюпал, пытаясь как-то исправить ситуацию, но процесс был необратим. Жидкость внутри переливалась всеми цветами радуги, густая, как сироп, пузырящаяся, как шампанское.
Слушать было уже поздно. Марсела, движимая остатками профессионального долга, автоматизма и чистой, животной надежды, что, может быть, ещё не всё потеряно (хотя было), налила зелье в небольшой, изящный стеклянный пузырёк с пробкой – жидкость внутри была густой, маслянистой и переливалась, как опал. С трясущимися руками, чувствуя себя палачом, вручающим жертве украшенный ленточкой и блёстками топор, она протянула его мадам Финч.
– Ваше… ваше зелье, мадам, – выдавила она, и голос её звучал странно, будто ей пережали горло.
Та с надеждой, граничащей уже с безумием, с светящимися от предвкушения избавления глазами, схватила пузырёк, выдернула пробку и, не глядя, залпом выпила содержимое, сморщившись от неожиданно сладкого, шипучего вкуса.
На секунду в лавке воцарилась гробовая, напряжённая тишина. Было слышно лишь довольное, но смущённое бульканье Котла, который наконец-то успокоился, издавая звуки, похожие на смущённое покашливание, и нервное, отрывистое постукивание коготков Тени по прилавку. Мадам Финч стояла с пустым пузырьком в руке, её лицо было бледным и растерянным. Она сглотнула. Моргнула.
Потом её щёки порозовели, как у девицы на первом балу. Глаза широко раскрылись, наполнившись сначала непониманием, потом удивлением, а потом… странным, неестественным блеском. Уголки её тонких губ задрожали, пытаясь решить, какое выражение принять, и в конце концов растянулись в широкую, неестественную, до ушей, улыбку.
– О… – произнесла она, и это было похоже на звук надувающегося воздушного шарика, который вот-вот лопнет. – О-о-о…
И затем её тело сотряс мощный, оглушительный, ни на что не похожий приступ смеха. Не смеха – хохота.
Это был не просто смех. Это был ураган, извержение вулкана, цунами немотивированного, чистого, дикого веселья. Она захохотала так, что, казалось, содрогнулись не только стены, но и самые фундаменты дома. Слёзы ручьём потекли из её глаз, она схватилась за живот, давясь и закашливаясь, но смех не прекращался, он лишь нарастал, становился всё громче, нелепее, истеричнее. Она хохотала так, как будто увидела самую смешную шутку во Вселенной, и эта шутка была её собственной жизнью. «ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! О, БОГИ! ХА-ХА-ХА! У МЕНЯ ЖИВОТ… ХА-ХА… СВОДИТ! ОСТАНОВИТЕ! ХА-ХА-ХА-ХУ-ХУ!» Она билась в конвульсиях, трясясь всем телом, и её смех был заразным, жутким и по-своему трагичным.
Марсела стояла в оцепенении, наблюдая, как респектабельная, нервная дама превращается в хохотающий вихрь, в памятник собственному провалу. Её профессиональная репутация – да и вообще любая репутация, кроме репутации городского сумасшедшего и создателя комедийных зелий – превращалась в пыль, в этот радужный пар и оглушительный визг.
Но это было ещё не всё. Настоящее, сюрреалистичное шоу только начиналось. Магия никогда не ограничивалась одним объектом, если её не контролировать. Она искала выход, резонировала, заражала всё вокруг.
Одна из серёжек мадам Финч – изящная, крупная жемчужина в серебряной, витой оправе, подвешенная на тонком крючке, – вдруг дёрнулась, как будто её тоже поразил приступ того же весёлого безумия. Жемчуг замигал, засиял радужным, неоновым, ядовитым светом, а потом с резким, пронзительным, оглушительным «ВИИИИЗГОООМ!», похожим на смех гиены, переходящий в сирену, сорвалась с мочки уха и, как маленький, разъярённый, ослепительно сверкающий шмель, ринулась в полёт.
Серьга-жемчужина с безумным, пронзительным, непрекращающимся визгом принялась носиться по комнате, выписывая восьмёрки, безумные зигзаги и мёртвые петли вокруг медленно отползающих в ужасе полок, врезаясь в корешки книг (те взвизгивали и захлопывались) и отскакивая от них, как мячик. Она проносилась в сантиметрах от головы хохотавшей до упаду мадам Финч, таранила склянки, заставляя их звенеть паническим, диссонирующим хором, и в итоге устроила настоящий, визжащий вихрь вокруг самого Котла, который от неожиданности втянул ручки-змеи, как черепаха голову в панцирь, и пытался прикрыться крышкой.
Тот, ошарашенный таким наглым, шумным и совершенно несанкционированным поведением, сначала попытался проигнорировать нахалку, но потом, разозлившись (видимо, нахалка задела его бронзовое достоинство), выпустил из носика не пар, а огромный, радужный, шипучий пузырь, пытаясь поймать в него жемчужину, как в сачок. Но жемчужина лишь звонче и истеричнее завизжала, ускорилась и принялась летать вокруг него ещё быстрее, оставляя за собой радужный, светящийся след, а пузырь лопнул, обдав всё вокруг брызгами липкой, сладкой жидкости.
Лавка погрузилась в сюрреалистичный, абсурдный, по-своему великолепный и абсолютно непотребный хаос. В центре, держась за живот, хохоча до слёз и извиваясь в конвульсиях не то от смеха, не то от удушья, билась мадам Финч. По периметру с оглушительным, режущим уши визгом носилась её ожившая, сошедшая с ума серьга, словно отмечая карнавал, который устроила в её честь. Котел пыхтел, шипел радужным паром и выпускал пузыри, пытаясь бороться с непрошеным гостем, напоминающим обезумевшего светлячка. Книги на полках в панике захлопывались и пытались спрятаться за спины соседей или залезть друг на друга. Полки медленно, но верно отползали к стенам, стараясь убраться с линии огня. Даже Тень, сползшая с прилавка, наблюдала за этим представлением, приняв форму огромного, недоуменного, мигающего глаза на полу, который следил за жемчужиной с откровенным, почти профессиональным интересом и изумлением.
Марсела могла только стоять и смотреть, как её мечты о тихой, профессиональной жизни тают, превращаясь в пыль, радужный пар и оглушительный визг. Она чувствовала, как по её щекам катятся слёзы. Слёзы отчаяния, стыда, беспомощности и… странным образом, дикого, неконтролируемого, почти истерического облегчения. Потому что хуже уже явно не могло быть. Дно было пробито с таким громким, цветным, музыкальным треском, что можно было только оттолкнуться от него и поплыть куда-то, уже не боясь утонуть. «Эликсир хохота», – с горькой, истеричной иронией подумала она, чувствуя, как её собственные губы начинают дёргаться в странной, неуместной улыбке. Первый заказ. И, вероятно, последний. По крайней мере, от клиентов, желающих сохранить рассудок, достоинство и неподвижность своих украшений.
Дверь лавки с громким, окончательным, осуждающим стуком захлопнулась сама собой, отрезая «Горшок Светляка» от внешнего мира, пытаясь изолировать безумие внутри. Но Марсела уже знала – звуки этого безумия, это дикое, неумолкающее хохотание и оглушительный, пронзительный визг наверняка долетели до улицы, где царила серая, практичная, рыбья тишина. А в Солемне, как она начинала понимать, новости, особенно плохие, абсурдные и связанные с магией, распространялись быстрее чумы, с большим энтузиазмом и с обязательными преувеличениями. Скоро о «ведьме с Кривого переулка, что заставляет людей хохотать до колик, а жемчуг – визжать как резаный», узнает каждый. И единственным, кто постучится в её дверь после этого, будет, скорее всего, человек с планшетом и холодными серыми глазами. Или никто. Навсегда.
ГЛАВА 5. Предписание о хаосе
Три дня в «Горшке Светляка» прошли не как время – как одно сплошное, вытянутое, липкое состояние. Они пахли страхом и приторным, въедливым ароматом невыветрившегося «эликсира хохота», который, казалось, въелся не только в дерево прилавка и пыль на балках, но и в сам воздух, в стены, в самую суть этого места. Теперь это был запах-призрак, запах-памятник, вечно напоминающий о провале. Марсела провела их в состоянии парализующего ожидания, напоминавшего изощрённую пытку, игру в прятки с невидимым, но совершенно беспощадным и всезнающим противником. Каждый скрип половицы (а они скрипели сегодня особенно громко и предательски), каждый стук в соседней мастерской, каждый отдалённый голос на улице заставлял её вздрагивать, а сердце – бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться и сбежать куда подальше от надвигающейся, неотвратимой расплаты. Она ждала, что вот-вот дверь распахнётся и на пороге появится разъярённая, неистовая мадам Финч с супругом-бравым капитаном, вооружённым до зубов и требующим возмещения морального, материального и, возможно, экзистенциального ущерба. Или, что казалось хуже, – городская стража с наручниками, холодными взглядами и обвинениями в порче аристократического имущества (читай – жемчужины) и наведении порчи на почтенную даму. Или, что вообще леденило душу, – сам инквизитор де Монфор, наслушавшийся жалоб о визжащих украшениях, неконтролируемом, заразном хохоте и явившийся, чтобы завершить начатое на рынке, поставить жирную точку в её короткой карьере.