Чибис – Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви (страница 5)

Он кивнул, в глазах мелькнуло одобрение:

– Значит, они пойдут по известным тропам. А мы – по неизвестным.

Они пошли дальше, но теперь Веда петляла чаще, уходила в бурелом, заставляла Северьяна перелезать через поваленные стволы и пробираться сквозь чащу. Рана на его боку открылась – она видела тёмное пятно, проступающее сквозь плащ, – но он молчал, только сильнее сжимал зубы и опирался на палку.

К вечеру вышли к топям.

Это место Веда знала с детства. Мать приводила её сюда, когда ей было лет семь, и строго-настрого запретила когда-либо ходить одной.

– Здесь спят те, кто старше богов, – шептала мать, глядя на тёмную воду меж кочек. – Их сон крепок, но будить нельзя. Тропа есть только одна – та, что я покажу. Запомни её, дочка. Если когда-нибудь придётся туго, эта тропа спасёт тебе жизнь.

Веда запомнила. Каждую кочку, каждый поворот, каждый чахлый куст, отмечающий путь. И сейчас этот путь лежал перед ней – серый, тоскливый, уходящий в туман, который даже зимой не рассеивался над топями.

– Жуткое место, – тихо сказал Северьян, останавливаясь рядом.

– Поэтому мы здесь.

Она шагнула на первую кочку, проверяя, держит ли лёд. Держал. Тонко потрескивал, но держал.

– Ступай точно за мной, – приказала она. – Ни шага в сторону. Если провалишься, я тебя не вытащу – там бездонно.

Он кивнул и шагнул следом.

Они шли по топям, когда солнце уже село и сумерки сгустились до синевы. Туман поднимался от воды, цеплялся за ноги, забирался под одежду липким, холодным дыханием. Веда считала шаги и кочки, бормоча про себя заклинание-оберег, которому научила мать: «Чур меня, чур крови, чур чужого глаза, чур мёртвого следа».

Северьян молчал за спиной, но она чувствовала его присутствие – как тепло, как живой огонёк в этом мёртвом царстве.

– Веда, – вдруг позвал он шёпотом. – Смотри.

Она подняла глаза и замерла.

Впереди, в тумане, горел огонь.

Не костёр – слишком ровный, слишком бледный. Светилось что-то большое, круглое, будто окно в иной мир. И оттуда, из этого света, доносился звук. Тихий, тягучий, похожий на плач.

– Это курганы, – выдохнула Веда. – Мы слишком близко.

– Что это?

– Души. Или то, что от них осталось. Говорят, здесь похоронен древний князь со всей дружиной. И они не хотят, чтобы их тревожили.

Огонь мигнул, будто услышал её слова, и плач стал громче. Северьян сделал шаг вперёд, и Веда вцепилась в его руку:

– Ты куда?

– Там кто-то есть. Живой.

– Там нет живых! Там только…

Она не договорила. Потому что из тумана, из этого бледного света, вышла фигура. Человеческая. Женская. В длинном, до земли, платье, намокшем и тяжёлом. Женщина шла прямо к ним, не разбирая дороги, ступая по топям, где ступать нельзя.

– Мама… – выдохнула Веда, узнавая.

Это была она. Её мать. Такое же лицо, такие же руки, такой же платок, повязанный поверх тёмных волос. Только глаза… глаза были пустые, белые, без зрачков.

– Дочка, – позвала женщина голосом, который шёл будто из-под земли. – Зачем ты пришла? Я же велела тебе не приходить.

Веда стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове билась одна мысль: «Это не она. Это не может быть она. Она умерла. Я сама её хоронила».

– Это морок, – услышала она голос Северьяна. Твёрдый, спокойный. – Не смотри на неё. Закрой глаза.

– Но это…

– Это не она. Закрой глаза, Веда.

Она послушалась. Зажмурилась крепко-крепко, вцепилась в его руку, чувствуя, как он притягивает её ближе, прижимает к себе.

– Читай своё заклинание, – шепнул он ей в ухо. – То, что бормотала всю дорогу. Читай.

– Чур меня, – выдохнула она дрожащими губами. – Чур крови. Чур чужого глаза. Чур мёртвого следа.

Плач за спиной стал громче, перешёл в вой. Ветер рванул так, что, казалось, сшибёт с ног. Но Северьян стоял, держал её, и тепло его тела было единственной ниточкой, связывающей её с реальностью.

– Чур меня! – крикнула она в голос. – Чур крови! Чур мёртвого следа!

Вой оборвался. Тишина упала такая, что заложило уши.

– Открывай, – тихо сказал Северьян.

Она открыла глаза. Туман рассеялся, огонь погас. Впереди, там, где только что стояла женщина в белом, торчала только старая, покосившаяся ветла, увитая замёрзшими лентами.

– Что это было? – спросил он.

– Духи. Стражи курганов. Они показывают людям то, что те больше всего хотят увидеть. Чтобы заманить в трясину.

– Ты хотела увидеть мать?

Веда кивнула, не в силах говорить.

Он помолчал, потом разжал руки, которыми всё ещё прижимал её к себе, и отступил на шаг.

– Идём. Нужно уйти отсюда до темноты.

Она пошла за ним, чувствуя странную пустоту там, где только что было тепло его тела. И ещё чувство, от которого кровь стыла в жилах сильнее, чем от встречи с духами.

Он не испугался.

Он смотрел на мертвецов спокойно. Командовал ей, что делать. Знал, как прогнать морок. Обычный человек, потерявший память, так не умеет.

Кто же ты такой, Северьян?

И почему я до сих пор жива рядом с тобой?

Глава 5. Ночной разговор

Они выбрались из топей, когда луна уже поднялась над лесом – худая, острая, как серп.

Веда почти не помнила, как шла последние полчаса. Ноги двигались сами, находя кочки, обходя опасные места, а мысли всё возвращались к тому, что случилось у курганов. К белому лицу матери. К пустым глазам. И к тому, как спокойно Северьян встретил потустороннее.

Обычные люди так не умеют.

Охотники на ведьм умеют.

Она отогнала эту мысль, как только она родилась. Нет. Не может быть. Если бы он был охотником, проклятие не молчало бы. Оно бы выжгло её изнутри при первом же прикосновении. Или нет? Она ведь не знала точно, как работает проклятие с теми, в ком нет жизни. А есть ли жизнь в охотниках? Или они такие же мертвецы, как те духи?

– Здесь можно остановиться, – сказала она, останавливаясь у старого шалаша, сложенного из жердей и лапника ещё неизвестно кем и когда. – Место чистое. Я проверяла прошлым летом.

Северьян опустился на землю у входа в шалаш, тяжело дыша. Даже в лунном свете было видно, как он бледен. Веда присела рядом, откинула полу его плаща и поморщилась – повязка на боку пропиталась кровью насквозь.

– Снимай, – скомандовала она. – Перевяжу заново.

– Оставь. Дойду как-нибудь.

– Ты дойдёшь до ближайшего куста, если не остановить кровь. Снимай, я сказала.

Он усмехнулся, но подчинился. Стянул плащ, стащил рубаху через голову, морщась от боли. Веда старалась не смотреть на его грудь – широкую, с тёмной порослью волос, с выступающими ключицами и этим проклятым шрамом. Она сосредоточилась на ране. Кровь сочилась из-под швов – разошлись, когда он лез через бурелом.

– Придётся заново зашивать, – сказала она, доставая из мешка иглу с суровой ниткой, пропитанной воском и настоем подорожника. – Будет больно.