Чибис – Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви (страница 4)

Веда посмотрела на него, на его бледное лицо, на руку, судорожно сжимающую край стола, и поняла, что он прав. Охотники вернутся. Может, сегодня. Может, завтра. Но они вернутся, и тогда ей не выжить. А с ним… с ним, может быть, и получится.

– Хорошо, – сказала она твёрдо. – Уходим. Но сначала я кое-что покажу тебе.

Она подошла к тому месту, где под половицами был тайник, отодвинула тяжёлый половик и нажала на доску. Та со скрипом поддалась, открывая тёмное углубление.

– Что там? – спросил Северьян.

– Ответы. Или новые вопросы. Смотря как посмотреть.

Она достала свёрток – тяжёлый, в промасленной тряпице, и положила на стол. Развернула.

Клинок блеснул в свете огня. Длинный, чуть изогнутый, с вытертой до блеска рукоятью, в которую был вправлен мутно-белый лунный камень. Лезвие было чистым – годы хранения не оставили на нём ржавчины, только тёмные разводы, похожие на застарелую кровь.

Северьян смотрел на клинок, и лицо его менялось. Краска схлынула с него полностью, глаза расширились, руки задрожали.

– Где ты это взяла? – спросил он хрипло.

– Это отца. Он погиб, когда мне было три года. А что?

Он молчал долго, очень долго. Потом медленно, будто во сне, расстегнул ворот рубахи и обнажил грудь.

Шрам. Полумесяц.

– Я вспомнил, – сказал он тихо. – Не всё. Но это… – он коснулся шрама дрожащей рукой, – это оставил такой же клинок. Я помню удар. Помню боль. И лицо… лицо мужчины, который ударил.

– Моего отца? – выдохнула Веда.

– Не знаю. Может быть. – Он поднял на неё глаза, и в них плескалась такая мука, что у неё сердце сжалось. – Значит, если это правда… твой отек хотел меня убить.

Тишина в сторожке стала плотной, как вода. Веда смотрела на него, на клинок в своих руках, и не знала, что думать.

Семнадцать лет она хранила это оружие как память об отце, которого не знала. А теперь выясняется, что оно, возможно, связано с этим человеком. С тем, кого проклятие пропустило. С тем, от кого тепло разливается по телу.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – Совсем ничего.

– Я тоже, – ответил Северьян. – Но есть кто-то, кто знает. Те, кто оставил следы на снегу. Мы должны их найти.

– Или они найдут нас, – горько усмехнулась Веда.

Она завернула клинок обратно в тряпицу и сунула за пояс. Потом достала из сундука тёплые вещи, мешок с сухарями, сушёное мясо, снадобья.

– Одевайся, – сказала она. – Выходим через час.

Северьян кивнул и начал натягивать сапоги, морщась от боли. Веда подошла к окну, в последний раз оглядывая сторожку – своё убежище на семнадцать лет. Странно, но ей не было жаль. Словно она знала всегда, что однажды придётся уйти.

– Веда, – позвал он тихо.

Она обернулась.

– Что бы ни случилось… я рад, что ты нашла меня там, в лесу.

Она хотела ответить что-то резкое, как всегда, но вместо этого улыбнулась – впервые за много лет.

– Я тоже, Северьян. Я тоже.

За окном завыл ветер, срывая снег с ветвей, и где-то далеко, на краю леса, закаркали вороны. Чужие вороны. Предупреждающие.

Они уходили. Но прошлое, тяжёлое и кровавое, шло за ними по пятам.

Глава 4. Тропа мертвецов

Они ушли до полудня.

Веда заперла дверь сторожки на тяжелый засов, будто это могло защитить её пустой дом от чужих рук, и сунула ключ в карман. Глупость, конечно. Если охотники решат войти, никакой засов их не остановит. Но оставлять жильё незапертым было выше её сил – слишком много лет эта дверь была единственной преградой между ней и миром.

Северьян ждал на крыльце, опираясь плечом о косяк. За час он не просто оделся – он словно преобразился. Даже бледный, даже припадающий на левый бок, он выглядел опасным. Туго перетянутый ремнём плащ скрывал повязку, сапоги плотно облегали ногу, а в глазах появилась та холодная, расчетливая настороженность, которая бывает у зверей, почуявших погоню.

– Куда? – спросил он коротко.

Веда посмотрела на лес. Вороны всё ещё кружили над дальними елями – там, где начинались топи. Чужие вороны. Она насчитала семь – плохое число.

– К Плакун-камню нельзя, – сказала она. – Там ты лежал, там могли оставить засаду. На запад тоже нельзя – там деревня, а я там чужая. На востоке…

– Что на востоке?

– Топи. Мёртвые топи.

Он посмотрел на неё внимательно:

– Мёртвые – потому что опасные или потому что там кто-то живёт?

– И то, и другое. Там старые курганы. Говорят, в них спят те, кого лучше не будить. Но если пройти тропой, которую знаю только я, можно выйти к старому тракту. А по тракту – до города за три дня.

– В город нельзя, – отрезал Северьян. – Если за мной и правда охотятся, в городе нас возьмут быстрее всего.

Веда усмехнулась:

– Ты вспомнил что-то?

Он поморщился, провёл ладонью по лицу:

– Нет. Но это… это знание внутри. Будто тело помнит то, что голова забыла. Я знаю, как держать меч. Знаю, как читать следы. Знаю, что в городе нас убьют.

– Значит, топи, – подвела итог Веда. – Идти сможешь?

Вместо ответа он шагнул в снег и пошёл, не оглядываясь. Проваливался глубоко, тяжело дышал, но шёл. Веда догнала его через несколько шагов и сунула в руку палку – крепкую, выше пояса.

– Опирайся. И не геройствуй. Если свалишься в снег, я тебя не дотащу – ты вон какой огромный.

Он усмехнулся, принимая палку:

– Заботливая.

– Расчётливая, – поправила она, как тогда, в первый день. – Идём.

Они углубились в лес. Сразу за сторожкой начинался ельник – старый, дремучий, где даже в полдень царил полумрак. Ели стояли стеной, цеплялись за одежду колючими лапами, сыпали за воротник холодную снежную пыль. Веда шла первой, выбирая дорогу, Северьян – след в след за ней, тяжело дыша, но не жалуясь.

Она слышала его дыхание за спиной и думала о том, как странно всё складывается. Ещё три дня назад она была одна. Привычно, спокойно, навсегда одна. А теперь вот ведёт через лес мужчину, которого знает меньше, чем некоторых лесных зверей, и чувствует… что? Страх? Тревогу? Или что-то другое, для чего в её словаре не было названия?

– Веда, – позвал он тихо.

Она остановилась:

– Что?

– Следы.

Он указал палкой в сторону. Она пригляделась и похолодела. Следы. Свежие, сегодняшние. Цепочка уходила в сторону от их тропы, к замёрзшему ручью.

– Обходят, – прошептала она. – Они знают, куда мы идём.

– Или знают, куда мы можем пойти, – поправил Северьян. – Сколько троп из твоего дома?

– Две. К деревне и к тракту.

– А к топям?

– Это не тропа. Это… знание. Я просто знаю, где можно пройти. Дорожек там нет.