Чибис – Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви (страница 3)

А за окном выла вьюга, заметая следы, ведущие к сторожке, и никто из них не знал, что эта ночь – последняя тихая ночь в их жизни.

Глава 3. След на снегу

Утро встретило их стужей.

Веда проснулась от холода – печь прогорела, и в сторожке стоял тот особый, пронизывающий озноб, который бывает только перед рассветом. Она зябко повела плечами, кутаясь в шерстяное одеяло, и тут же вспомнила.

Он здесь.

Северьян.

Она села на лежанке и посмотрела в сторону лавки. Он спал, отвернувшись к стене, и тяжелое одеяло вздымалось от ровного дыхания. Жив. Ещё жив. И проклятие всё так же молчит.

Веда осторожно, стараясь не шуметь, встала, накинула платок и принялась растапливать печь заново. Руки делали привычное дело сами, а мысли кружились вокруг одного – шрама на его груди.

Отец.

Она почти ничего не знала о нём. Мать не любила говорить о прошлом, а когда Веда, будучи совсем девчонкой, приставала с расспросами, только качала головой и шептала: «Потом, доченька. Когда-нибудь потом». Но «потом» не случилось – мать погибла в ту ночь, забрав тайны с собой в могилу.

Остался только клинок. Она спрятала его тогда, семнадцать лет назад, в тайнике под половицами, куда никто никогда не заглядывал. И ни разу не доставала – слишком тяжело было смотреть на лунный камень в рукояти, слишком больно.

Может, пора?

Веда покосилась на спящего Северьяна и покачала головой. Нет. Рано. Сначала надо понять, кто он и откуда у него этот шрам. Может, всё это случайность. Может, таких клинков было много.

А может, и нет.

Она поставила чугунок с водой на огонь и вышла на крыльцо – проверить ловушки, поставленные вчера на зайцев. Мороз обжёг лицо, выбил слезу из глаз. Лес стоял белый, искрящийся, недвижимый. Красиво до дрожи.

Она сделала несколько шагов от крыльца и замерла.

Следы.

Чужие следы на снегу. Много следов – цепочка, ведущая от опушки к её дому. И не сегодняшние – вчерашние, чуть припорошенные ночным снегопадом, но всё ещё отчётливые.

Веда присела на корточки, рассматривая отпечатки. Мужские сапоги. Добротные, с подковками на каблуках – такие носят не крестьяне и не охотники. Такие носят те, кто привык к долгим переходам по камню и грязи. Военные? Или…

Она выпрямилась и посмотрела в сторону леса. Вчера она нашла Северьяна у Плакун-камня, далеко отсюда. Если эти следы вели к её дому, значит, кто-то шёл именно сюда. И шёл не случайно.

Сердце тревожно ёкнуло.

Охотники.

Она много лет боялась этого дня. Боялась, что однажды они придут – те, кто убил её мать, те, кто охотится на ведьм по всему королевству. Она думала, что спряталась достаточно глубоко, что лес защитит, что болота не пропустят чужих. Но следы на снегу говорили об обратном.

Кто-то знал, где она живёт.

Кто-то шёл к ней.

Веда быстро, насколько позволял глубокий снег, обошла дом по кругу. Следы вели от опушки к крыльцу, потом назад, в лес. Но не одни – их было несколько. Трое, maybe четверо. Они не стали ломиться в дом. Они просто пришли, посмотрели и ушли.

Или не ушли?

Она вгляделась в кромку леса. Тишина. Ни движения, ни звука. Только снег искрится на солнце, только где-то далеко стучит дятел.

Веда вернулась в сторожку, тщательно притворив дверь и задвинув тяжёлый засов. Северьян уже не спал – сидел на лавке, придерживая рукой повязку на боку, и смотрел на неё.

– Что случилось?

– Ничего, – слишком быстро ответила она. – Спи.

– Я уже выспался. – Он поморщился, меняя позу. – И врать ты не умеешь. Что там?

Веда помолчала, потом подошла к окну и выглянула в щёлку между ставнями.

– Следы. Много следов. Вчерашние.

– Чьи?

– Не знаю. Но идут от леса к дому. И обратно.

Он напрягся. Даже сквозь бледность и слабость это было заметно – как камень под кожей, как сталь, спрятанная в ножны.

– Ко мне?

– Не знаю. Может, к тебе. А может, ко мне.

Он помолчал, потом спросил тихо:

– Кому ты нужна, Веда?

Вопрос повис в воздухе. Она обернулась и посмотрела на него в упор. Сказать правду? Не сказать? Он чужой. Опасный. С шрамом от отцовского клинка на груди. Но проклятие молчит, и это меняет всё.

– Мою мать убили, – сказала она наконец. – Давно. Семнадцать лет назад. Те, кто охотится на таких, как мы.

– На таких, как вы?

– На ведьм, – выдохнула она. – Я ведьма, Северьян. И если те, кто оставил следы, – охотники, значит, они наконец меня нашли.

Он смотрел на неё долго, очень долго. И в глазах его было что-то странное – не страх, не отвращение, а… узнавание? Будто он давно ждал этих слов.

– Ты не боишься? – спросила она тихо. – Большинство боятся.

– Я видел много такого, чего стоит бояться больше, – ответил он. – Ведьмы – не самое страшное.

– А что самое страшное?

Он усмельнулся, и усмешка вышла горькой.

– Люди.

Она не нашлась что ответить. Отвернулась к окну, снова выглянула в щель. Лес молчал.

– Они могут вернуться, – сказала она. – Сегодня. Завтра. Когда захотят.

– Тогда нам нужно уходить.

– Нам? – она резко обернулась. – Тебе какое дело? Ты чужой здесь. Ты ничего не помнишь. Ты мог бы уйти и забыть, что видел меня.

Он поднялся с лавки, пошатнулся, ухватился за стену. Лицо его побледнело ещё сильнее, но в глазах горел упрямый огонь.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он. – Я не из тех, кто забывает такие вещи. И потом…

– Что – потом?

– Я чувствую, – он помолчал, подбирая слова, – что мы связаны. Не знаю как. Но связаны. Ты чувствуешь то же самое?

Она хотела ответить «нет». Хотела засмеяться, отшутиться, выставить его вон, пока не поздно. Но проклятие молчало, и в груди разливалось тепло, и она вдруг поняла, что не хочет врать.

– Чувствую, – прошептала она. – И это меня пугает.

Он кивнул, будто ждал этого ответа.

– Тогда решено. Мы уходим вместе.

– Ты не дойдёшь. У тебя рана.

– Дойду. Или умру по дороге. Но здесь оставаться нельзя.