Чибис – Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви (страница 6)

– Я потерплю.

Она работала быстро и молча. Он сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах да пальцы, сжимавшие колено, побелели от напряжения. Когда она закончила и принялась накладывать чистую повязку, он выдохнул сквозь зубы:

– Ты хорошо это делаешь.

– Привыкла. В лесу без этого никак.

– Зверей лечила?

– И зверей, и себя. И однажды – паренька из деревни, который напоролся на сук.

– И что с ним стало?

Веда замерла на мгновение, потом продолжила завязывать повязку.

– Умер. На следующее утро.

Северьян посмотрел на неё внимательно:

– Из-за проклятия?

Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом и не отвела.

– Откуда ты знаешь про проклятие?

– Ты сказала. Утром. Когда говорила про мать и охотников.

– Я не говорила про проклятие.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Веда смотрела на него и чувствовала, как холодок пробегает по спине. Она точно не говорила. Ни разу. Она сказала, что она ведьма, что мать убили охотники. Но не слово о проклятии. Откуда он знает?

– Ты права, – медленно произнёс он. – Ты не говорила. Тогда откуда я знаю?

– Может, вспомнил что-то?

Он покачал головой:

– Нет. Это не воспоминание. Это… знание. Будто я всегда это знал.

Они смотрели друг на друга через угасающий костёр, который Веда разожгла, пока он сидел без рубахи. Тени плясали на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то вдруг до боли родным.

– Северьян, – тихо спросила она. – Кто ты на самом деле?

– Я не знаю.

– Но ты знаешь про духов. Ты не испугался там, у курганов. Ты знал, как прогнать морок. Обычные люди так не умеют.

Он помолчал долго, глядя в огонь. Потом сказал:

– Я помню кое-что ещё. Когда ты шила рану, я вспомнил… вспомнил, как меня самого штопали. Много раз. В палатке. Пахло кровью и травой, и кто-то ругался надо мной, что я подставляюсь под удары. Это был мужчина. Старый. С седой бородой.

– Кто он?

– Не знаю. Но я называл его… – он зажмурился, силясь вспомнить, – дядька. Я называл его дядька. Он учил меня… учил всему. И ещё…

– Что?

– Он говорил: «Запомни, мальчик: ведьмы – это не всегда зло. Но те, кто за ними охотится, – всегда добро». Я не понимаю, что это значит.

Веда похолодела.

– Те, кто за ними охотится, – повторила она. – Ты был охотником?

Он открыл глаза. В них было столько боли, что у неё сердце сжалось.

– Не знаю. Может быть. И если это так… тогда я – то, чего ты боишься больше всего.

Она сидела, не шевелясь. В голове билась одна мысль: проклятие молчит. Проклятие всегда предупреждало об опасности, о том, что этот человек принесёт смерть. Но рядом с ним оно молчало. Значит, либо проклятие ошибалось, либо…

– Либо ты уже мёртв, – выдохнула она вслух.

Он усмехнулся горько:

– Иногда мне кажется, что да. Что я умер там, в лесу, а ты нашла только тело. Но сердце бьётся. Кровь идёт. И тебя я вижу.

– И проклятие молчит, – добавила она. – Понимаешь? Это самое странное. Семнадцать лет, как только кто-то проявлял ко мне интерес, пальцы начинали зудеть, предупреждая: этот умрёт, отойди. А с тобой – ничего.

– Может, я и правда не живой?

– Не говори так.

Она сама не поняла, почему эти слова вырвались так резко, почти с болью. Северьян посмотрел на неё с удивлением.

– Тебе есть дело до того, живой я или нет?

Веда отвернулась к костру, подбросила хворосту. Огонь вспыхнул ярче, осветив её лицо, и она была рада, что он не видит, как краска заливает щёки.

– Ты человек, – сказала она глухо. – Истекаешь кровью, дышишь, говоришь. Значит, живой. А проклятие… может, оно просто устало. Семнадцать лет – большой срок.

– Ты сама в это не веришь.

– Нет. Не верю.

Они замолчали. Где-то в лесу ухнула сова, ей откликнулась другая. Ночь стояла тихая, морозная, звёздная.

– Веда, – позвал он тихо. – Можно задать тебе один вопрос?

– Задавай.

– Ты говорила, что проклятие убивает тех, кого ты полюбишь. А если… если это случится? Если ты полюбишь?

Она долго молчала. Пальцы её теребили край платка, губы поджались, на лбу залегла морщина.

– Не случится, – сказала она наконец. – Я не позволю.

– А если не получится не позволить?

Она подняла на него глаза, и в них было столько тоски, сколько он, наверное, не видел никогда.

– Тогда я уйду. Уйду далеко, чтобы не видеть, как он умирает. Чтобы не знать, когда это случится. Чтобы не ждать смерти каждую минуту.

Он кивнул, принимая ответ. А потом спросил то, чего она боялась больше всего:

– А если этот человек не умрёт? Если проклятие не сработает?

Веда замерла. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.

– Таких не бывает.

– А если бы я оказался таким? – тихо спросил он. – Если бы я мог быть рядом с тобой и не умирать? Что тогда?

Она смотрела на него, на его лицо в свете костра, на шрам над ключицей, на глаза, в которых плескалась такая же тоска, как в ней самой. И понимала, что не может соврать.

– Тогда я бы… – голос её дрогнул, – я бы попросила тебя остаться.

Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё перехватывало дыхание.

– Я останусь, – сказал он просто. – Если ты позволишь.