Чибис – Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви (страница 1)

Чибис

Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви

Посвящается тем, кто боится любить, но всё равно делает этот шаг в пропасть.

Глава 1. Тот, кто выжил

В тот год зима пришла рано.

Она выползла из северных болот промозглым туманом, ударила первыми заморозками по ещё не опавшей листве и посеребрила траву на полянах таким жёстким инеем, что он хрустел под ногами, как битое стекло. Лес замер в тревожном ожидании, притихший и настороженный. Даже старые ели, вечно шумящие даже в безветрие, словно придержали свои колючие лапы, боясь выдать чужое присутствие.

Веда стояла на крыльце своей сторожки и смотрела, как низкое, негреющее солнце пытается пробиться сквозь свинцовую пелену облаков. Она любила это время. Любила, когда мир вокруг замирает, когда запахи становятся резче, а звуки – обманчивее. В такие дни лес говорил с ней громче обычного.

– Тихо сегодня, – прошептала она, поправляя сползший с плеч шерстяной платок. – Спите.

В ответ ей откликнулся лишь одинокий вороний грай, далекий и надрывный.

Веда зябко повела плечами. Ей не было холодно – кровь у ведьм всегда горячая, мать говорила, что это пламя рода греет изнутри. Но озноб, идущий откуда-то изнутри, из самого нутра, она чувствовала постоянно. Он поселился в ней семнадцать лет назад, в ту ночь, когда небо над домом полыхало алым, а мамин крик расколол тишину на «до» и «после».

– Никому не отдавай сердце, Веденея! – кричала мать, в последний раз сжимая её маленькую ладошку. – Поклянись! Поклянись, что не полюбишь! Иначе – смерть!

Она сдержала клятву.

Семнадцать лет. Шесть тысяч двести пять дней. Ни одного вздоха, ни одного биения сердца, обращённого к мужчине. Деревенские парни, что по глупости пытались заглядываться на «лесную лекарку», быстро переставали это делать. Стоило кому-то из них приблизиться слишком близко, проявить излишнюю симпатию, как Веда чувствовала этот проклятый зуд в кончиках пальцев – сигнал. Предупреждение магии: «Этот умрёт. Отойди. Не смей».

Она привыкла. Привыкла спать одна в холоде, привыкла отводить взгляд, привыкла к вечному, ноющему одиночеству, которое стало её вторым «я». Здесь, в глубине леса, в сторожке, доставшейся от матери, она была в безопасности. Здесь её никто не трогал.

День выдался хлопотным. Веда собрала последние целебные коренья, пополнила запасы сушеницы и уже собиралась растопить печь, когда ветер переменился.

Она замерла с охапкой дров в руках.

Ветер принёс запах. Чужой. Металлический и сладковатый – так пахнет свежая кровь, смешанная с болотной тиной.

Веда насторожилась, прикрыв глаза, прислушиваясь к лесу. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Даже вороны замолчали. А потом где-то далеко, со стороны Топяного болота, хрустнула ветка. И ещё одна.

Кто-то шёл. Тяжело, не скрываясь, спотыкаясь и падая.

Разум кричал: «Не ходи. Не смей. Это может быть ловушка. Охотники всё ещё ищут ведьм». Но ноги уже несли её вперёд, в сумерки, навстречу этому запаху крови. Она была ведуньей. Помогать – было у неё в крови.

Она нашла его у старого замшелого валуна, того самого, который местные называли «Плакун-камнем». Мужчина лежал ничком, наполовину в холодной воде, и не шевелился. Его одежда – добротный тёмный плащ, сапоги из хорошей кожи – была изодрана в клочья, будто его драли дикие звери. Или люди.

Веда бесшумно приблизилась. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, вопреки страху, уже потянулись к незнакомцу. Она перевернула его на спину и едва сдержала крик.

Он был красив. Даже сейчас, с бледным, как снег, лицом, с запёкшейся кровью на губах и глубокой раной на боку. Чёрные, как смоль, волосы прилипли к высокому лбу, резкие скулы заострились, а длинные ресницы отбрасывали тени на осунувшиеся щёки. Он был чужим. Не из её леса, не из её мира.

Она наклонилась ниже, проверяя дыхание, и тут же отдёрнула руку, словно обожглась.

Пальцы покалывало.

Тот самый зуд. Предупреждение.

– Нет… – выдохнула она, в ужасе глядя на свою ладонь. – Только не это. Ты не можешь… ты чужой…

Она ждала, что чувство усилится, станет невыносимым, как бывало всегда. Но оно… замерло. Дрожало на грани восприятия, зудело, но не переходило в агонию. Будто магия не знала, как реагировать.

Веда замерла, боясь пошевелиться. Потом, повинуясь безотчётному порыву, снова коснулась его щеки. Кожа была холодной, но живой. И покалывание оставалось прежним – слабым, нерешительным. Не смертельным.

– Кто ты такой? – прошептала она, вглядываясь в его бледное лицо.

Ответа не было.

Пришлось тащить его на себе. Он был тяжёлым, как мешок с камнями, но Веда не привыкла жалеть себя. Она волокла его по мху и пожухлой траве, оставляя за собой кровавый след, и всё время прислушивалась к себе. К своим пальцам, лежащим на его груди. К своему сердцу, которое почему-то билось быстрее обычного.

Она внесла его в сторожку, свалила на лавку у печи и только тогда позволила себе перевести дух. Свет очага осветил его лицо. Она стащила с него изодранный плащ, разрезала рубаху, чтобы добраться до раны, и замерла.

На груди, чуть ниже левой ключицы, прямо над сердцем, у него был шрам. Старый, заживший много лет назад, но отчётливый. Шрам в форме полумесяца.

Такой шрам оставляет только один клинок в мире – тот, что висел когда-то на поясе её отца. Отца, которого она никогда не знала. Отца, погибшего в ту же ночь, что и мать, защищая их дом.

Дрова в печи громко треснули, выплёвывая сноп искр. Веда отшатнулась, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать.

– Нет, – выдохнула она сквозь пальцы. – Этого не может быть.

Незнакомец на лавке застонал, дёрнулся и на мгновение приоткрыл глаза. В тусклом свете очага она увидела их цвет – глубокий, тёмно-синий, как грозовое небо перед бурей. Он посмотрел на неё мутным, невидящим взглядом, шевельнул губами, будто пытаясь что-то сказать, и снова провалился в беспамятство.

А Веда всё стояла над ним, сжимая в руке ножницы, которыми только что разрезала его рубаху, и чувствовала, как мир рушится у неё под ногами.

Проклятие молчало. Но прошлое, тяжёлое и кровавое, только начинало свой разбег.

Она посмотрела на свои дрожащие пальцы. Покалывание почти исчезло. А вместе с ним уходил и тот ледяной озноб, что жил в ней семнадцать лет.

Ей стало тепло. Впервые – по-настоящему тепло.

И это было страшнее любого проклятия.

Глава 2. Чужой

Всю ночь Веда просидела у печи, не смыкая глаз.

Огонь тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, а она смотрела на незнакомца и пыталась унять дрожь в руках. Не от холода – в сторожке было жарко натоплено. От того странного, незнакомого чувства, что поселилось под ребрами с той минуты, как она коснулась его щеки.

Он метался в беспамятстве.

– Нет… – хрипел он, сжимая побелевшими пальцами край лавки. – Не надо… Прочь…

Веда тут же оказывалась рядом, прижимала прохладную ладонь к его пылающему лбу, шептала что-то успокаивающее, как делала для раненых зверей, что иногда попадали к ней в руки. Но он был не зверем. Он был мужчиной. И это меняло всё.

К рассвету жар спал.

Он задышал ровнее, глубже, и Веда наконец позволила себе выдохнуть. Раны на боку оказались глубокими, но чистыми – никакой гнили, никакой скверны. Кто-то хотел его убить, но делал это клинком, а не отравой. Странно. Обычно в этих лесах убивают иначе.

Она подбросила дров в печь, сварила снадобье из ивовой коры и сон-травы и снова опустилась на табурет рядом с лавкой. Теперь, когда страх за его жизнь отступил, можно было рассмотреть его спокойно.

Высокий. Широкоплечий. Даже сейчас, обессиленный и бледный, он внушал опасение – слишком мощные руки, слишком жесткая линия челюсти. Кожу на костяшках содрал, будто кому-то въехал по зубам. Ладони в мозолях – не крестьянских, не от сохи и топора. Других. Такие мозоли бывают у тех, кто много лет держит меч.

Веда перевела взгляд на его лицо и поймала себя на том, что рассматривает его дольше, чем следовало бы.

Тёмные брови вразлет, резкие скулы, глубокие складки у губ. Возраст его она определить не могла – могло быть тридцать, а могло и все сорок. Времени он не щадил. Но даже сейчас, израненный и чужой, он казался ей… правильным. Будто сама природа вырезала эти черты с особой тщательностью, зная, что однажды она будет на него смотреть.

– Дура, – шепнула она себе. – Старая дура.

Она протянула руку, чтобы поправить сползшую с его груди льняную тряпицу, и снова замерла.

Шрам.

Полумесяц.

Отец погиб, когда ей было три года. Она почти не помнила его лица, только руки – большие, тёплые, пахнущие железом и лесом. И клинок. Тот самый клинок, что висел у него на поясе, с рукоятью, инкрустированной лунным камнем. Мать рассказывала, что клинок этот был особенным – заговорённым, разящим нечисть наповал. И что лезвие его оставляло раны, которые не заживали годами, а шрамы – навсегда.

Этот шрам зажил. Но остался. И форма его не оставляла сомнений – такой след мог оставить только тот клинок.

– Кто ты? – прошептала Веда, вглядываясь в его лицо. – И почему проклятие молчит?

Ответа не было.

Она задремала под утро, прямо сидя на табурете, прислонившись спиной к тёплой печной стене. Проснулась оттого, что кто-то смотрел на неё.

Веда открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Он лежал неподвижно, не меняя позы, но глаза его – эти тёмно-синие, грозовые глаза – были открыты и смотрели на неё в упор. Взгляд тяжёлый, цепкий, оценивающий. Таким взглядом смотрят звери из засады, прикидывая, опасен ли ты и стоит ли нападать.