Чибис – Скажи мне, когда уедешь. Я тебя люблю (страница 2)

– Мам, пожалуйста…

– Ладно, молчу. Но подумай: если он уедет, а ты так и не скажешь – не будешь жалеть?

Лина молчала.

Дождь за окном стих. В лужах отражались жёлтые квадраты окон. Где-то в соседнем доме горел свет в комнате Саши – двадцать три года, один месяц и семь дней она знала, где этот свет, и что он значит для неё.

Семь дней.

Она достала телефон.

Лина: Спишь?

Саша: Нет. Думаю.

Лина: О чём?

Саша: О том, как объяснить тебе, что я боюсь уезжать.

Лина: Боишься? Ты? Программист-рационал?

Саша: Я боюсь, что в Токио некому будет сидеть с тобой на подоконнике под дождём.

Лина смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле.

Лина: Приедешь – посидим.

Саша: А если не приеду?

Лина: Тогда я приеду к тебе. Токио, встречай художницу с мокрыми волосами.

Саша: Договорились.

Она улыбнулась, отложила телефон и посмотрела на блокнот. Там, среди набросков городских пейзажей и случайных прохожих, был один рисунок, который она никому не показывала.

Они вдвоём на набережной. Он смотрит на неё. И смотрит так, как не смотрят на друзей.

Может, не ей одной казалось?

Лина перевела взгляд на окно, за которым горел свет в соседней комнате.

Семь дней.

Время пошло.

Глава 2. Сто сорок семь ступеней

Утро ворвалось в комнату вместе с солнечным зайчиком, который нагло прыгнул прямо на лицо. Лина зажмурилась, перевернулась на другой бок и чуть не упала с дивана, запутавшись в пледе. Телефон на полу отчаянно вибрировал, исполняя заунывную мелодию, которую она поставила на будильник, чтобы гарантированно проснуться от раздражения.

– Какого… – прохрипела она, нащупывая трубку.

Экран горел сообщениями. Целая очередь уведомлений, будто её внезапно признали самой популярной девицей в городе.

Мама: Я ушла на работу. Завтрак в духовке. И не смей рисовать всю ночь!

Алиса (подруга): НИЧЕГО СЕБЕ!!! Сашка в Токио??? Ты как??? Давай встречаться срочно, всё расскажешь!!!

Саша: Доброе утро, соня. Через час буду у тебя. Не вздумай сидеть на подоконнике, там холодно. И волосы высуши.

Лина хмыкнула, отбросила телефон и уставилась в потолок. На потолке была трещина, которая тянулась от люстры к углу, напоминая карту неизведанной реки. Они с Сашей ещё детьми придумали, что по этой трещине можно доплыть до страны, где живут исполненные желания. Надо только загадать, закрыть глаза и провести пальцем по маршруту.

Она закрыла глаза и провела.

"Хочу, чтобы он остался".

Открыла.

Трещина никуда не делась. Саша уезжал через шесть дней. Желания не работали.

Ровно через час, как и обещал, Саша материализовался на пороге с пакетом свежих круассанов из их любимой пекарни на углу. Лина уже успела принять душ, высушить волосы (потому что он всё равно проверит) и даже натянуть джинсы, а не старые спортивные штаны с дыркой на колене.

– О, ты живая, – констатировал он, проходя в квартиру с видом хозяина. – А я думал, придётся выламывать дверь.

– Ключи под ковриком никто не отменял.

– Не учи отца.

Он прошёл на кухню, привычным движением поставил чайник и полез в шкафчик за чашками. Лина смотрела на его спину и думала о том, что через шесть дней этот ритуал исчезнет. Не станет человека, который знает, где у неё лежат чашки, какой чай она пьёт утром и что она терпеть не может, когда в круассанах слишком много масла.

– Чего застыла? – не оборачиваясь, спросил Саша. – Иди садись, пока горячие.

– Смотрю, как ты оккупируешь мою кухню.

– Это не оккупация, это рейд. Я проверяю, не завелись ли в твоём холодильнике новые виды плесени.

– Очень смешно.

Она села за стол, наблюдая, как он ловко раскладывает круассаны по тарелкам, наливает чай – ей с мёдом, себе без сахара. Идиллия. Маленькое семейное счастье, у которого не было названия.

– Кстати, – Саша поставил перед ней чашку. – Твоя мама звонила мне в семь утра.

– Что?! Зачем?

– Просила проследить, чтобы ты позавтракала. Сказала, что у тебя «творческий кризис и склонность к самопожертвованию через голод».

Лина поперхнулась чаем.

– Она серьёзно?

– Она твоя мама. Она всегда серьёзна, – Саша улыбнулся, но улыбка быстро погасла. – Лина, нам надо поговорить.

– О нет, – она отставила чашку. – Я знаю это лицо. Это лицо «нам надо серьёзно поговорить». Обычно после таких разговоров я плачу, а ты меня утешаешь.

– Ну, не всегда. Иногда ты просто злишься и уходишь.

– И это бывало.

Саша вздохнул и сел напротив. Между ними на столе дымились круассаны и остывал чай. Солнце пробивалось сквозь тюль, рисуя на скатерти золотистые квадраты.

– Я уезжаю через шесть дней, – начал он. – И я хочу, чтобы эти шесть дней были… нормальными. Понимаешь? Чтобы мы делали всё, что любим. Сходили на набережную, в кино, в тот парк, где мы в детстве лазили по деревьям. Просто… прожили это время. Без сожалений.

– Без сожалений, – эхом повторила Лина. – То есть ты предлагаешь сделать вид, что ничего не происходит?

– Я предлагаю не портить последние дни истериками.

– Я не устраиваю истерики!

– Ты рисуешь грустные дожди, сидя на подоконнике. Это хуже истерики. Это молчаливая катастрофа.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она действительно сидела и рисовала грусть. И делала это не впервые.

– Хорошо, – выдохнула Лина. – Шесть дней без сожалений. Что в программе?

Саша оживился, достал телефон и начал зачитывать:

– Сегодня – набережная и тот самый мост, где мы кормили уток. Помнишь, ты уронила в воду булку и чуть не свалилась сама?

– Я не чуть не свалилась, я просто поскользнулась.