Чибис – Скажи мне, когда уедешь. Я тебя люблю (страница 1)

Чибис

Скажи мне, когда уедешь. Я тебя люблю

Глава 1. Двадцать три года, один месяц и семь дней

Дождь барабанил по подоконнику, рисуя мокрые дорожки на пыльном стекле. Полина сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и смотрела, как капли сталкиваются и разбегаются в разные стороны, будто люди, которые боятся близких отношений. На коленях лежал блокнот, раскрытый на чистой странице, но карандаш замер в воздухе.

– Ты опять рисуешь грустные дожди? – голос за спиной заставил её вздрогнуть.

Саша стоял в проёме балконной двери, держа в руках две кружки с парящим чаем. Его тёмные волосы были взъерошены ветром, а на старой футболке с логотипом забытой группы расплылось мокрое пятно.

– Я не рисую, я думаю, – Лина захлопнула блокнот быстрее, чем следовало. – И вообще, как ты вошёл?

– У тебя код от домофона – мой день рождения. Ты его не меняла с девятого класса. И дверь была не заперта, потому что ты всегда забываешь её закрыть, когда ждёшь вдохновение, – он поставил кружки на подоконник и плюхнулся в старое кресло, которое помнило их ещё школьниками. – Чай с мёдом и имбирём. Простуду лечить будешь потом.

– С чего ты взял, что я простужусь?

– Ты сидишь на сквозняке с мокрыми волосами после душа и рисуешь грусть. Классический сценарий.

Лина фыркнула, но кружку взяла. Пальцы коснулись горячего керамического бока, и она на мгновение прикрыла глаза – этот жест повторялся тысячи раз. Саша всегда знал, какой чай она любит, когда ей грустно и о чём она молчит.

– У тебя лицо новостное, – сказала она, не оборачиваясь. – То самое, с которым ты сообщал, что сломал ногу перед выпускным, и когда сказал, что поступаешь на бюджет. Колись.

В комнате повисла тишина. Только дождь продолжал свою монотонную мелодию, и где-то в соседней квартире плакал ребёнок.

Саша молчал так долго, что Лина обернулась. Он смотрел на неё – и взгляд был странным, каким-то новым, будто видел её впервые.

– Я уезжаю, – выдохнул он.

– В смысле? К родителям на дачу помогать картошку сажать? В мае?

– В Токио.

Лина замерла. Кружка в руке стала вдруг ледяной, хотя только что обжигала пальцы.

– На сколько? Недели на две? Конференция?

– На два года. Минимум. Помнишь, я подавал документы в магистратуру Токийского университета? Думал, шансов нет. Сегодня пришло письмо. Я прошёл. Стипендия покрывает всё, плюс стажировка в лаборатории. Если повезёт – останусь там работать.

Она слышала его голос будто сквозь вату. Где-то далеко, на фоне шума дождя и детского плача. Два года. Токио. Двенадцать тысяч километров.

– Вау, – выдавила она, чувствуя, как улыбка приклеивается к лицу картонной маской. – Саша, это же… это же круто! Ты чего молчал? Это же твоя мечта!

– Не хотел сглазить.

– Суеверный программист – нонсенс.

Она спрыгнула с подоконника, подошла и обняла его. Крепко, как обнимала всегда – по-дружески, хлопая по спине. Но внутри что-то оборвалось. То чувство, которое она так старательно душила пять лет, подняло голову и зарычало.

– Когда? – спросила она в его плечо, боясь поднять глаза.

– Через неделю. Виза, билеты, общежитие – всё уже решено.

Лина отстранилась. Посмотрела на него. На эти глаза, которые она знала лучше своих, на ямочку на подбородке, на шрам над бровью – в третьем классе он упал с велосипеда, катая её.

Неделя.

Семь дней.

– Семь дней, – сказала она вслух, и голос предательски дрогнул.

Саша убрал прядь волос с её лица – жест, который он позволял себе только в редкие моменты откровенности.

– Лина, я…

– Нет! – перебила она, отступая на шаг. – Не надо меня жалеть. Я рада за тебя. Правда. Просто… это так внезапно.

– Для меня тоже, – он улыбнулся – той самой улыбкой, из-за которой девочки в школе писали его имя на партах. – Знаешь, что я подумал, когда открыл письмо?

– Что?

– Я подумал: «А как же Лина будет без меня? Кто будет напоминать ей, что нельзя сидеть на подоконнике с мокрыми волосами?»

Она рассмеялась – и смех вышел почти настоящим.

– Придётся завести робота-няньку. Ты же программист, напиши код.

– Напишу. Обязательно, – Саша посмотрел на часы. – Мне пора, мать ждёт. Она, кстати, в шоке. Плачет, радуется, снова плачет. Зайду вечером?

– Заходи. Я буду рисовать твой портрет для доски почёта изгнанников.

– Договорились.

Когда дверь за ним закрылась, Лина сползла по стене на пол. Дождь за окном усилился. Тот самый, грустный, про который Саша сказал, что она его рисует.

Она открыла блокнот.

На чистой странице, там, где минуту назад была пустота, возникло лицо. Одно-единственное, которое она рисовала тысячи раз. Тёмные волосы, ямочка на подбородке, глаза, которые смотрели на неё совсем не по-дружески – или ей только казалось?

Лина захлопнула блокнот.

Семь дней.

За семь дней можно успеть всё. Или не успеть ничего.

Вечером она сидела на кухне и смотрела, как мама режет овощи для салата. Размеренно, спокойно, будто мир не рушится.

– Сашка уезжает, – сказала Лина в пустоту.

Мама замерла с ножом в руке:

– Куда?

– В Японию. Учиться.

– Ох, – нож продолжил своё дело, но медленнее. – Надолго?

– На два года. Или насовсем.

– А ты?

– Что – я?

– Ты как?

Лина пожала плечами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

– Я рада за него. Это же его мечта. Мы же друзья.

Мама отложила нож, вытерла руки о полотенце и села напротив.

– Дочка, я твоя мама. Мне можно не врать.

– Я не вру.

– Ты врёшь. Себе в первую очередь. Двадцать три года вы не разлей вода. И ты хочешь сказать, что ничего не чувствуешь?

– Мы друзья, – упрямо повторила Лина. – Лучшие друзья.

– Я знаю, – мама вздохнула. – Я помню, как ты плакала после выпускного. Помню, как ты сказала, что «случайно выпила лишнего». Ты вообще алкоголь не пьёшь.