Чернов Дмитрий – Пыль (страница 10)

Холод здесь уже не просто приятен — он почти агрессивен, как в серверной, где технику охлаждают до идеальных температур.

Андрей садится в ближайшее кресло. Кожа скрипит под ним. Стол перед ним — чёрное стекло. В отражении виден его собственный силуэт и потолочные светильники, выстроенные в безупречную линию.

Через минуту дверь открывается.

Входит мужчина лет пятидесяти, в таком же безупречном костюме, как у Тана, только чуть более дорогом. Волосы тронуты сединой, лицо… как будто тщательно подобрано: ни слишком строгое, ни слишком мягкое. «Доверительное», как у ведущих утренних шоу.

— Господин Лецкий, — он протягивает руку. — Меня зовут Сатир. Я отвечаю за безопасность «Прапайона».

Рукопожатие твёрдое, но не чрезмерное. Отточенное.

— За безопасность кого? — спрашивает Андрей. — Гостей или репутации?

Сатир улыбается, словно признал удачную шутку.

— Они часто совпадают, — говорит он. — Но сейчас в центре внимания — ваша семья. Прежде всего, позвольте выразить глубочайшее сожаление, что ваш визит в наш дом начался с волнения.

Андрей не отвечает.

Он смотрит, как Сатир садится напротив, открывает планшет. Ждёт, когда тот перестанет говорить общими фразами.

— Итак, — Сатир складывает руки на столе. — Наша первостепенная задача — восстановить объективную картину событий. Для этого я предлагаю опираться не только на эмоции, но и на данные. Вы согласны?

Слово «данные» должно было успокоить Андрея. Это его территория.

Вместо этого оно вызывает отвращение. Когда речь идёт о Диане и детях, ему внезапно хочется, чтобы речь шла именно об эмоциях.

— Начните, — говорит он.

На стене за спиной Сатира оживает экран.

Появляется интерфейс системы видеонаблюдения. Несколько камер: лобби, вход, коридор, лифты. Всё — в холодных тонах, с метками времени.

— Вот день прибытия вашей семьи, — говорит Сатир. — Вашей жены.

Он запускает запись.

Андрей видит Диану в лобби: легко одетую, с чемоданом, с телефоном в руке. Она подходит к стойке, что‑то говорит, улыбается. Никаких детей. Никакой Людмилы.

— Это монтаж, — вырывается у него. — Они были с ней. Мне прислали фотографии.

— Мы проверяли все камеры, — спокойно отвечает Сатир. — Ни одного кадра, где с ней были бы другие люди. Возможно, часть вашей информации основана на…

Он делает паузу, подбирая формулировку.

— …креативном представлении реальности.

«Креативное представление реальности» — эвфемизм для «инстаграм-ложь». Андрей чувствует, как что‑то горячее поднимается к горлу.

— Это вы хотите сказать, что моя жена… — он с трудом подбирает слова, — инсценировала отпуск с детьми и матерью, находясь здесь одна?

— Я ничего не хочу сказать, — мягко возражает Сатир. — Я лишь показываю, что есть в системе. Сейчас важнее не то, что кто‑то хотел бы верить, а то, что может быть подтверждено.

Он переключает запись.

Теперь — тот самый вечер.

Мать Дианы и дети выходят из лифта, идут по коридору. Это та же картина, что показывала Людмила: Лера чуть притормаживает, Тимофей оглядывается, мать что‑то говорит, ускоряя шаг. Они проходят мимо камеры. Метка времени — 19:42.

Следующий кадр — лобби. Они подходят к стойке. Ниран–Прича улыбается, наклоняется к ним. Мать что‑то объясняет, дети топчутся рядом. Потом они все вместе идут в сторону сада.

Дальше — пустота.

Камера на выходе к саду показывает только дорожку, освещённую фонарями. Никто не появляется ни до, ни после указанного времени. Как будто между лобби и садом пространство переломилось.

— Здесь должен быть ещё один ракурс, — говорит Андрей. — Вы же не оставили слепую зону.

— У нас нет слепых зон, — уверенно отвечает Сатир. — Именно поэтому мы так ценим доверие наших гостей.

Фраза нелепая: «нет слепых зон» и «ценим доверие» в одном предложении. Но он произносит её как мантру.

— Тогда покажите всё, что было с 19:42 до… — Андрей смотрит на метку, — до настоящего момента. Все камеры. Не нарезки, не выборочные куски. Ленту.

Сатир чуть наклоняет голову.

— Это займёт много времени, — говорит он. — И вряд ли даст вам… эмоциональное облегчение. Мы уже отсмотрели ключевые фрагменты.

— Меня не интересует ваше мнение о моих эмоциях, — резко отвечает Андрей. — Я хочу видеть.

На секунду в комнате становится ещё холоднее.

Сатир смотрит на него долговато, словно оценивает, насколько далеко гость готов зайти.

Потом пожимает плечами.

— Хорошо, — говорит. — Но перед этим позвольте задать один вопрос.

Он отодвигает планшет, складывает руки.

— Насколько хорошо вы знали свою жену, господин Лецкий? Не как образ в сети. Как человека.

Вопрос попадает в цель, как игла в тонкое место.

Андрей открывает рот, чтобы ответить автоматически: «очень хорошо», «мы прожили вместе столько‑то лет», «я знаю её лучше всех». Но слова застревают.

В памяти всплывает сцена: Диана в ванной, плачущая, а он стучится в дверь и говорит: «Ну перестань драматизировать». Другая сцена: она в ночи пишет что‑то в телефоне, а он отворачивается, решив, что это «её блогерство». Третья: та самая сторис с «Мой контрол-фрик», где он в кадре больше как карикатура, чем как муж.

Он хватался за её образ, который она сама создавала.

Человека под этим образом он давно не пытался рассмотреть.

— Достаточно хорошо, чтобы знать: она не бросила бы детей, — наконец говорит он. Слишком медленно, чтобы звучать полностью уверенно.

Сатир кивает, словно получил ожидаемый ответ.

— Наш опыт показывает, — говорит он, — что иногда самые неожиданные вещи происходят именно с теми, кого мы считаем «никогда бы так не сделали».

Андрей подаётся вперёд.

— Наш опыт? — повторяет. — Часто такое бывает? Люди пропадают? Люди «меняют своё поведение»?

— В любом бизнесе есть статистика, — уклончиво отвечает Сатир. — Давайте сосредоточимся на вашем случае.

Он вводит что‑то на планшете. На экране мелькают линии времени, списки камер.

Андрей смотрит на этот интерфейс и внезапно понимает: всю жизнь он доверял цифрам, системам, техническим средствам фиксации реальности. Сейчас эта система говорит ему: «их здесь не было». И он впервые чувствует, как это — когда техника не подтверждает твою правду.

В уголке экрана вдруг мелькает что‑то странное: на одном из кадров из коридора на секунду появляется лёгкая, едва заметная дымка, будто камера поймала пылинку слишком близко к объективу. Дымка дрожит, затем исчезает.

— Это что? — спрашивает он, показывая рукой.

Сатир даже не оборачивается.

— Артефакт записи, — отвечает. — Сжатие потока. Не волнуйтесь, это не имеет значения.

«Не имеет значения» — фраза, которая всегда означала: «Это не вписывается в нашу версию».

Андрей внезапно чувствует зуд не только в носу, но и где‑то глубже, в груди.