Чернов Дмитрий – Пыль (страница 11)

Как будто воздух в комнате стал чуть гуще. Он делает вдох — и ощущает лёгкое сопротивление, которого не было утром.

— Я хочу поговорить с Людмилой Петровной прямо сейчас, — говорит он.

— Конечно, — кивает Сатир. — Мы пригласим её. И заодно подготовим для вас временный доступ к вашим… — он ищет слово, — цифровым воспоминаниям. Возможно, это поможет восстановить цепочку событий.

«Цифровые воспоминания» — ещё один термин, который должен звучать современно и заботливо.

Андрею впервые приходит в голову мысль, что здесь любят переименовывать вещи: пропажу — в «недоразумение», фальшь — в «креативное представление», отсутствие — в «особый опыт».

— А если нет? — тихо спрашивает он. — Если ничего не восстановится?

Сатир улыбается так, как улыбаются люди, которые верят, что у них всегда есть ответ.

— Тогда мы предложим вам другое решение, — говорит он. — Более… окончательное.

Фраза повисает в холодном воздухе.

Андрей понимает, что пока ещё не знает настоящего масштаба того, что происходит в «Прапайоне». Но уже чувствует: речь пойдёт не только о том, чтобы найти пропавших. Ему придётся разобраться, где заканчиваются «данные» и начинаются призраки.

А его собственное тело — с его аллергией и памятью на мелочи — может оказаться единственным инструментом, который нельзя подправить фильтром.

Глава 6. Та, которой «нет»

Людмилу привозят, как проблемного гостя.

Не под ручку, не в наручниках, но сопровождаемую. Двое сотрудников в форме идут чуть позади, будто просто «помогают с ориентацией», но угол их плеч, расстояние до неё, синхронность шагов выдают: это эскорт, а не сопровождение.

Андрей встаёт, как только дверь открывается.

Первое, что его поражает — как она постарела за эти дни.

Он привык к её образу: крепкая женщина за шестьдесят, с прямой спиной, вечно недовольным выражением лица и удивительной выносливостью. Сейчас её плечи чуть опущены, волосы сбились из привычного пучка, под глазами — синеватые круги. Вместо привычной уверенности — растерянность и злость.

— Андрюша, — выдыхает она. В этом «Андрюша» слышится всё: и надежда, и упрёк, и облегчение.

Он делает шаг к ней.

— Людмила Петровна, — говорит он, — вы в порядке?

Она смотрит на него так, будто проверяет, он ли это. Как будто в этом отеле, где уже исчезли три человека, она допускает мысль, что и он может быть чем‑то «не таким».

— Я… пока да, — отвечает она. — Хотя они очень стараются убедить меня в обратном.

Сотрудники остаются у двери. Андрей бросает на них взгляд.

— Можете оставить нас? — спрашивает он.

Сатир, который всё время был в комнате, делает жест рукой.

— Мы рядом, — говорит он Людмиле мягко. — Если вам станет плохо…

— Мне станет плохо, если вы не уйдёте, — отрезает она по‑русски.

Сатир не понимает слов, но считывает тон. Кивает. Сотрудники выходят, дверь закрывается. В комнате остаётся только трое: Андрей, Людмила и холодный свет.

Она опускается в кресло, тяжело, как человек, у которого забрали опору.

— Ты выглядишь… — она взмахивает рукой, — нормально. Как будто это всё опять я придумала.

— Я только что прилетел, — говорит Андрей. — Рассказывайте по порядку. Всё, что помните. Я буду задавать вопросы, хорошо?

Он говорит так, как привык говорить на кризисных встречах: структурно, спокойно. Это помогает ему держать дистанцию от собственного страха.

Людмила усмехается.

— По порядку, — повторяет она. — По порядку всё началось ещё в Москве. Но если ты про здесь…

Она глубоко вздыхает.

— В тот вечер после ужина Лера опять пожаловалась на головную боль. Я сказала Диане: «Давай уйдём пораньше. Пусть дети лягут». Она упёрлась: мол, нужно ещё с менеджером сфотографироваться, они там какая‑то коллаборация. В общем, мы… — она запирается на секунду, подбирая слова, — мы пошли в номер сами. Диана осталась в ресторане.

Это совпадает с тем, что Андрей видел на камере.

— Мы поднялись, — продолжает Людмила. — Лера сразу лёгка, Тёма в планшет уткнулся. Я подумала: пусть. Один раз в жизни пусть посидит без режима. Хотела тебе написать, но связь прыгала, я отложила. Потом Лера сказала, что ей душно. Я решила спуститься на ресепшен, узнать насчёт врача. И вот…

Она смотрит на него внимательно.

— Вот здесь начинается то, во что ты, скорее всего, не поверишь.

Андрей жестом показывает: продолжайте.

— Мы вышли из номера, — говорит она. — Я сама карточкой дверь закрыла. По коридору, в лифт, в лобби. Всё как обычно. Потом подошли к стойке. Там этот… как его… — она сжимает пальцы, — с лицом, как у манекена. Он улыбается, как робот, говорит свои заученные фразы. Я объяснила, что ребёнку плохо, спросила насчёт врача. Он кивнул, сказал: «Сейчас уточню», куда‑то позвонил. Потом, — она делает акцент, — он сказал: «Пожалуйста, проходите в сад. Там свежий воздух». И показал рукой.

Она замолкает на секунду. Андрей знает, что сейчас на записи именно этот момент: они уходят в сторону сада.

— Мы пошли, — говорит она. — Потому что кабы… — она раздражённо машет рукой, — потому что я идиотка, вот почему. Поверила их «свежему воздуху». Представь: дверь стеклянная, дорожка, фонари. Вроде всё нормально. Мы выходим. Лера держит меня за руку, Тёма прыгает. Я говорю: «Только далеко не уходите, я сейчас». И… — она сглатывает, — и в какой‑то момент я понимаю, что их руки… ушли.

Андрей напрягается.

— Ушли — это как? — спрашивает он.

— Как из сна, — выдыхает она. — Вот стояли — и уже нет. Это не то, что они убежали. Не то, что кто‑то их схватил. Просто… я шла, поворачиваюсь — и понимаю, что иду одна. Никого. Пусто. Как будто они были дорисованы на мой кадр, а потом кто‑то слой убрал.

Она смеётся коротко, нервно.

— Я сначала подумала, что я с ума сошла. Начала кричать, бегать, всех звать. Прибежали они. — Она кивает в сторону двери, за которой остались сотрудники. — Гладкие. Улыбчивые. Говорят: «Мэм, успокойтесь, ваши внуки, наверное, убежали на площадку. Мы всё найдём».

— Ты пошла на площадку? — спрашивает Андрей.

— Конечно, — почти кричит она. — Оббегала весь этот их стерильный рай. Площадка пустая. Пляж пустой. бассейн пустой. Как будто всех гостей на время моей паники выключили. Только персонал. Они везде, как муравьи, но никаких детей.

Она замолкает, дыхание тяжёлое.

— Потом меня «пригласили» в эту комнату, — говорит тише. — Сказали: «Давайте, мы посмотрим камеры». Показали, как мы выходим из лифта, подходим к стойке, идём… и всё. Дальше — пусто. Я говорю: «А дальше?» Они: «Дальше ничего. Вы были одна». Я им: «Да вот же!» — она вскидывает руку, как будто снова тычет пальцем в экран, — на плёнке видно, что дети рядом. Они делают вид, что не видят. Как будто… — она ищет сравнение, — как будто у них фильтр стоит: убирает всё, что им мешает.

Андрей вспоминает тот странный «артефакт» на записи — дрожащую дымку в углу.

— Ты уверена, что они не убежали? — спрашивает он, уже ненавидя себя за этот вопрос.

— Андрей, — она смотрит прямо. — Я держала Леру за руку. До последней секунды. Я помню тепло её пальцев. Я помню, что сказала: «Только никуда не уходить». И… — она закрывает глаза, — и в какой‑то момент почувствовала под пальцами пустоту. Не рывок, не движение. Пустоту. Как будто рука растворилась.

Она открывает глаза.

— Ты инженер. Ты любишь схемы. Объясни мне это схемой.

Он молчит.

В голове вертятся слова, которые не подходят к схеме: «аномалия», «сбой реальности», «…или кто‑то сознательно редактирует картинку».

— После этого, — продолжает Людмила, — они начали со мной играть. Сначала говорили, что всё найдут. Потом — что, возможно, я переутомилась, перепутала этаж, номер, детей. Потом… — она усмехается, — потом объявили, что в базе я числюсь как «гость 512», который давно выехал. Понимаешь? Меня сделали лишней. Как вещь, которую забыли, а потом списали.

Она достаёт из кармана измятый листок бумаги.

На нём — что‑то распечатанное, но чернила расплылись.

— Это их бумажка, — говорит. — Там написано, что я якобы отменила своё пребывание в день заезда. Что я не ночевала тут. А то, что я тут с самого начала, — мне, значит, приснилось.

Андрей смотрит на листок. Буквы расплывчаты, подпись неразборчива. Внизу — логотип Prapaion. Всё выглядит официально и… пусто.