Чернов Дмитрий – Пыль (страница 12)

— А Диана? — тихо спрашивает он. — Ты говорила, что она… как будто не удивлена.

Людмила смотрит куда‑то в угол комнаты, словно там, в самом чистом месте, ей мерещится что‑то.

— Она пришла утром, — говорит. — Уже после того, как дети… пропали. Я думала, что сойду с ума от облегчения. Бросилась к ней. А она… — голос ломается, — а она смотрела на меня как на… клиента. Как эти. — она кивком указывает на воображаемых сотрудников. — Сказала: «Мама, ты переутомилась. Дети в безопасности. Здесь всё под контролем. Доверься системе». Слышишь? Теми же словами. Доверься системе.

Андрей чувствует, как у него в животе стынет что‑то тяжёлое.

— Я кричала, — продолжает Людмила. — Хватала её за руки. Пыталась… — она делает жест, будто встряхивает невидимого человека, — вернуть. А она… она… — женщина судорожно вдыхает, — она сказала: «Мама, ты всегда мешала мне быть чистой». Чистой, понимаешь? Как они любят.

Слово «чистой» в этом отеле звучит особенно грязно.

— Потом её увели, — заканчивает Людмила. — Как дорогого гостя, которого надо защитить от истеричной родственницы. А меня заперли. Уговаривали подписать бумагу, что я не имею претензий и что дети уехали с отцом. С тобой, Андрей. — она смотрит на него остро. — И если бы ты не ответил мне сегодня, я бы уже, наверное, сомневалась в собственном имени.

Он ощущает, как эта фраза бьёт током.

Система не просто стирает людей. Она переписывает сценарий: «дети уехали с отцом». Если бы он не прилетел, через пару недель, месяцев даже он мог бы начать сомневаться: а были ли они здесь? Не приснилось ли всё?

— Они… — он подбирает слова, — делают из тебя ненадёжного свидетеля.

— Они делают из меня пыль, — холодно отвечает она. — То, что можно смахнуть с отчёта.

Она замолкает, тяжело дыша.

Андрей смотрит на неё, и в нём одновременно живут две реакции.

Одна — старая, привычная: списать её слова на панику, на возраст, на склонность к драме. Другая — новая, жёсткая: слушать буквально.

Он выбирает вторую. И это его первый маленький бунт против самого себя.

После разговора с Людмилой Андрей долго не может встать.

Она сидит напротив, сжав пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. В её глазах — усталость человека, который уже потратил весь запас крика и теперь может только повторять одно и то же тише, тише, пока слова не сотрутся окончательно.

— Они думают, что я сломаюсь, — говорит она уже спокойнее. — Что подпишу, что всё выдумала. Потому что легче жить, когда считаешь себя сумасшедшей, чем когда понимаешь, что мир… сломан.

Андрей кивает.

— Вы ничего не подписывали? — уточняет он.

— Пока нет, — она усмехается. — Я ж злая. Старых злых бабок тяжело перепрограммировать.

Он впервые за всё время позволяет себе короткую улыбку.

Дверь приоткрывается — тактично, на пару сантиметров. Появляется голова Тана.

— Миссис…, — он делает паузу, — Людмила, у вас есть возможность отдохнуть. Мы подготовили для вас спокойную комнату.

«Спокойную» — значит, без окон. Андрей видел по дороге несколько таких «лаунджей для отдыха» — мягкие кресла, приглушённый свет, фоновая музыка. Идеальные комнаты, чтобы человек перестал верить в собственную тревогу.

— Я останусь с ней, — говорит Андрей.

Тан слегка склоняет голову.

— К сожалению, по внутреннему регламенту гости должны размещаться в своих номерах, — мягко отвечает он. — Мы не можем…

— У вас исчезли трое членов моей семьи, — перебивает его Андрей. — Ваш внутренний регламент уже не выглядит для меня чем‑то… значимым.

Тан на секунду теряет улыбку. Совсем чуть‑чуть. Потом возвращает.

— Мы понимаем ваши чувства, — говорит он. — Но мы должны думать и о состоянии миссис… Людмилы. Если вы останетесь, вы будете только усиливать её тревогу. Профессиональные психологи рекомендуют…

— Профессиональные психологи рекомендовали когда‑то моей жене «просто отдыхать и радоваться жизни», — сухо обрывает Андрей. — Мы видим, к чему это привело.

Он сам поражается, как легко у него получилось произнести это «мы». Как будто он уже не отделяет свою ответственность от чужой.

Тан делает ещё один крошечный поклон.

— Мы обсудим возможность вашей встречи утром, — говорит он. — Сейчас для вас обоих действительно лучше немного поспать. Завтра всё будет яснее.

«Завтра всё будет яснее» — фраза, которую он десятки раз говорил клиентам, когда сам не понимал, как закрыть дыры в бюджете.

Андрей смотрит на Людмилу.

— Я буду в номере, — говорит он. — Если что‑то… если они будут на вас давить — звоните. Кричите. Бейте посуду. Делайте что угодно, лишь бы вас было трудно игнорировать.

Уголок её рта дёргается.

— Это как раз то, что я умею, — сухо отвечает она.

Их разводят аккуратно, как разъярённых собак, которые могли бы перегрызть поводки. Людмилу уводят в одну сторону, Андрея — в другую. Коридоры снова поглощают их, глуша звуки ковром и кондиционерами.

Номер, который выделяют Андрею, похож на тот, где жила Диана.

Он узнаёт планировку по её сторис: та же терраса, та же стеклянная стена, тот же белый ковёр, тот же вид на бассейн. Только здесь нет ни разбросанных детских вещей, ни следов чьего‑то присутствия. Всё — как в шоуруме.

Сотрудник показывает, где сейф, как регулируется свет, как управлять шторами с планшета. Андрей почти не слушает. В голове — обрывки фраз: «меня сделали лишней», «они убрали слой», «дети уехали с отцом».

— Если вам что‑то понадобится, — говорит сотрудник, — просто скажите «Хранитель» в голосовой ассистент. Он всегда рядом.

Андрей поднимает бровь.

— Хранитель? — повторяет.

— Это наша система персонального сервиса, — улыбается тот. — Она знает ваши привычки и поможет вам чувствовать себя… как дома.

Слово «система» в этом отеле уже звучит почти как имя Бога.

Когда дверь за сотрудником закрывается, в номере становится по‑настоящему тихо. Только слабый шум кондиционера.

Андрей проходит по комнате, почти касаясь предметов пальцами.

Стол. Стул. Кровать с безупречно натянутым бельём. Ванная с блистающей плиткой. Всё — слишком гладкое. Нигде ни царапины, ни пятна, ни случайного волоска.

Он открывает шкаф — там уже висит его одежда, аккуратно развешанная. Чемодан исчез. Система «позаботилась».

Он садится на край кровати. Телефон в руке вибрирует — уведомления. Сообщения от коллег, одно от банка, несколько от незнакомых номеров. Ни одного от Дианы.

Он набирает её снова.

«Абонент недоступен».

Пальцы автоматически прокручивают её страницу. Те же фото, тот же бокал, та же «семья мечты». Инстаграм не знает, что она исчезла. Для него она всё ещё существует — как набор образов и взаимосвязей. Социальные сети хуже любого призрака: они позволяют жить человеку дольше, чем его телу.

Он выключает экран и ложится, даже не раздевшись.

Потолок над ним — идеально белый, без трещин, без потёков. В детстве он мог часами рассматривать трещины на потолке бабушкиной квартиры, придумывая из них карты, лица, зверей. Здесь фантазии не за что зацепиться.

Он закрывает глаза, но сон не идёт.

Вместо этого приходит ощущение, сначала слабое: как будто с потолка, из кондиционера, из щелей между стенами и полом на него кто‑то смотрит. Не глазами — вниманием.

Он открывает глаза.

Ничего. Только мягкий свет ночника и чёткие линии мебели.

Он садится.

И в этот момент чихает.