Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Серый Пепел (страница 6)

Пальцы летали по клавишам с невиданной скоростью. Он не создавал картинку. Он создавал опору. Реальную, физическую опору.

Из машинки вырвалась чёрно-белая дымка — густая, плотная, почти осязаемая. Она поднялась вверх, к трещинам, и начала застывать, превращаясь в проекцию стальной балки. Балка была бледной, полупрозрачной, дрожала на грани исчезновения — но она держала.

Потолок перестал трещать.

— Тащите его! — крикнул Оливер, и только тогда заметил, что в проходе стоят другие шахтёры. Трое. Пятеро. Они смотрели на него с ужасом и благоговением.

— Тащите! — повторил он.

Они очнулись. Подбежали к Марку, оттащили камни, вытащили его из-под завала. Оливер продолжал печатать, пока последний камень не упал на землю.

Потом он отпустил клавиши.

Проекция исчезла. Потолок снова затрещал, но теперь уже не страшно — обвал прекратился сам собой, исчерпав свой запас.

Оливер стоял на коленях, тяжело дыша. Из носа текла кровь. Пальцы болели. В ушах звенело.

Он поднял голову и увидел лица товарищей. В их глазах был не только шок и благодарность, но и ужас.

Он нарушил главное правило. Он раскрылся.

— Простите, — прошептал он.

Никто не ответил.

ГЛАВА 6. Первый Прорыв

Тишина в забое была оглушительной.

Оливер стоял на коленях, прижимая к груди «Ундервуд», и смотрел на лица товарищей. Пятеро шахтёров. Пятеро свидетелей. Пятеро человек, которые только что видели то, чего не должно было существовать в этом Городе.

— Это это была проекция? — спросил один из них — молодой парень, которого Оливер не знал по имени. Голос его дрожал.

— Стальная балка, — ответил другой, постарше. — Он создал стальную балку. Из ничего.

— Не из ничего, — тихо сказал Оливер. — Из тонера.

— Но балка была настоящей! — вмешался третий. — Я видел! Она держала потолок!

— Она была проекцией, — повторил Оливер. — Просто плотной проекцией.

Он не знал, как объяснить то, что произошло. Он сам не до конца понимал. В тот момент, когда потолок начал рушиться, когда Марк закричал, когда страх и адреналин смешались в один тугой, пульсирующий комок — его пальцы задвигались сами. Не по его воле. Или по воле, но не той, которую он контролировал.

Он вспомнил, что отец когда-то говорил о «частоте пробуждения». 796 ударов в минуту. Ритм, который не просто создаёт образ, а переписывает реальность, встраиваясь прямо в сознание.

Тогда Оливер не поверил. Теперь — поверил.

— Нам нужно уходить, — сказал он, поднимаясь. Ноги дрожали, но он заставил их стоять. — Скоро придут Корректоры. Обвал — это автоматический вызов.

— Мы никому не скажем, — вдруг произнёс старый шахтёр с лицом, изрезанным морщинами. — Клянёмся.

Остальные закивали. Молодой парень перекрестился — не глядя, машинально, как делают, когда боятся.

— Скажете или нет — не важно, — ответил Оливер. — Они узнают. У них есть свои способы.

Он подхватил Марка под руку. Старый шахтёр был бледен, но жив. Нога, кажется, цела. Несколько ушибов, возможно, трещина в ребре — но не смертельно.

— Ты ты зачем это сделал? — прошептал Марк, глядя на Оливера мутными глазами. — Зачем рисковал?

— Потому что ты мой напарник, — ответил Оливер. — Потому что я не мог смотреть, как ты умираешь.

— Дурак, — сказал Марк, и в его голосе впервые за долгое время не было укора. Только усталость и что-то похожее на благодарность.

— Знаю, — ответил Оливер.

Они двинулись к выходу.

Клеть поднялась на поверхность быстрее обычного — аварийный режим. Оливер вышел первым, поддерживая Марка. Остальные шахтёры молча следовали за ними, стараясь не смотреть друг на друга.

Наверху их уже ждали.

Два фургона Корректоров стояли у входа в шахту, их фары резали серый сумрак вечернего Шахтерска. Восемь человек в чёрных комбинезонах, с прозрачными щитками на лицах и «Глушителями» на поясах.

— Кто старший? — спросил один из них, выходя вперёд.

— Я, — ответил Марк, прежде чем Оливер успел открыть рот. — Старший смены. Обвал на третьем участке. Пострадавших нет, кроме меня. Ушибы. Нужен медик.

Корректор посмотрел на Марка, потом на остальных. Его взгляд скользнул по Оливеру — и задержался на секунду дольше, чем следовало.

— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону Оливера.

— Забойщик, — ответил Марк. — Кейн. Работает со мной.

— Кейн, — повторил Корректор, будто пробуя слово на вкус. — Знакомая фамилия.

— В городе много Кейнов, — сказал Оливер, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Корректор помолчал. Потом кивнул своим.

— Проверьте их. Всех.

Начался обыск. Шахтёров выстроили в линию, заставили раздеться до пояса, вывернуть карманы. Корректоры ходили вдоль строя, похлопывая по одежде, заглядывая в рюкзаки, переворачивая инструменты.

Оливер стоял и смотрел прямо перед собой.

«Ундервуд» был у него за пазухой, прижатый к животу, прикрытый курткой. Он чувствовал холод металла даже сквозь ткань. Один неосторожный жест — и Корректоры найдут его. Один шорох — и всё кончено.

— У тебя что-то есть? — спросил Корректор, подходя к Оливеру.

— Ничего, — ответил Оливер.

— Тогда почему ты такой бледный?

— Обвал, — сказал Оливер. — Я чуть не погиб.

Корректор усмехнулся — коротко, без веселья.

— Ладно. Иди.

Оливер сделал шаг. Потом другой. Потом третий. Каждый шаг стоил ему невероятных усилий — ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Но он шёл. И никто его не остановил.

Он не пошёл домой.

Вместо этого Оливер свернул в переулок, потом в другой, потом в третий — петляя, как заяц, стараясь запутать следы. Через десять минут он был в Заброшенном парке.

Здесь было пусто. Только ржавые качели, битые фонтаны и тишина.

Оливер опустился на землю, прислонился спиной к стене заброшенной будки, где когда-то продавали мороженое. Достал «Ундервуд», поставил перед собой. Картридж был пуст — последние капли тонера ушли на стальную балку.

— Что ты такое? — прошептал он, глядя на машинку. — Отец говорил, что ты — инструмент. Инструмент для творчества. Но сегодня ты спасла жизнь. Сегодня ты была оружием.

Машинка молчала. Клавиши не светились. Тонера не было.

Оливер закрыл глаза и попытался вспомнить то состояние, в котором он находился, когда создавал балку. Адреналин. Страх. Ярость. И — что-то ещё. Что-то, что он не мог объяснить словами.

Частота 796.

Отец говорил, что это предел. Что за ним — безумие. Или смерть. Или — перерождение.