Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Серый Пепел (страница 5)

Хольт посмотрел на него — долго, внимательно, как смотрят на закрытую дверь, за которой может быть что угодно.

— Выбор есть всегда, Кейн, — сказал он наконец. — Просто не все варианты одинаково приятны.

Оливер шагнул в сторону, пропуская их внутрь.

Комната, и без того тесная, наполнилась чужими телами и чужими запахами — дешёвый табак, оружейная смазка, холодный пот. Корректор сразу направился к окну, задёрнул шторы (хотя они и так были задёрнуты), включил на поясе какой-то прибор — тот загудел, издавая высокий, почти неслышный звук.

— Глушилка, — пояснил Хольт, заметив взгляд Оливера. — Чтобы никто не подслушал. Соседи у вас любопытные.

— Соседи спят, — сказал Оливер.

— В вашем доме никто не спит, Кейн. В вашем доме все притворяются.

Хольт медленно обошёл комнату, разглядывая стены, стол, кровать. Остановился у подоконника. Посмотрел на «Ундервуд».

— Печатная машинка, — сказал он. — Модель 1921 года. Ваш отец пользовался такой же.

— Это его, — ответил Оливер. — На память.

— На память, — Хольт усмехнулся — криво, без радости, одними уголками губ. — Красивая формулировка. А я слышал, что вы используете её для творчества.

Оливер промолчал.

— Знаете, Кейн, — Хольт повернулся к нему. — В Управлении Порядка любят факты. А факты таковы: в районе Шахтерск уже три месяца действует нелегальный Воображатель. Проекции — бледные, слабые, но, по свидетельствам очевидцев, «правдивые». Это слово, кстати, в наших отчётах встречается всё чаще. И мне интересно: откуда в районе, где официальный уровень Воображения ниже плинтуса, берётся тонер для этих проекций?

— Я не знаю, — сказал Оливер.

— Не знаете, — повторил Хольт. — Хорошо. Тогда ответьте на другой вопрос: где вы были сегодня вечером?

— Дома. Спал.

— Спали, — Хольт кивнул Корректору. Тот достал из кармана небольшой прибор, похожий на компас, и медленно провёл им по комнате. Прибор пискнул, когда оказался рядом со столом.

— Следы тонера, — сказал Корректор. — Свежие.

Оливер похолодел. Он думал, что проветрил комнату. Думал, что запах выветрился. Ошибся.

— Хотите объяснить, Кейн? — спросил Хольт.

— У меня старая машинка, — ответил Оливер, стараясь говорить ровно. — Она течёт. Иногда тонер капает.

— Течёт, — Хольт снова усмехнулся. — Как удобно.

Он подошёл к Оливеру вплотную. Теперь их разделяло меньше метра. Оливер чувствовал запах табака и видела, как блестят глаза Хольта — холодно, безжалостно, но без злобы. Скорее с любопытством.

— Я дам вам совет, Кейн, — сказал Хольт тихо, так, чтобы Корректор не услышал. — Не делайте ничего, что привлечёт внимание. И держитесь подальше от Заброшенного парка.

Он развернулся и вышел. Корректор за ним. Дверь закрылась.

Оливер стоял посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха — от ярости. Они знали. Знали про парк. Знали про выступления. Знали — и не тронули.

Почему?

Он подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу, у подъезда, стоял чёрный автомобиль. Хольт уже сидел внутри, и его силуэт за затемнённым стеклом казался частью машины — безликой, механической, нечеловеческой.

Автомобиль уехал.

Оливер опустился на кровать и закрыл глаза. Спать он не мог — в голове крутились вопросы, на которые не было ответов. Кто такой Хольт? Почему он не арестовал его? Что ему нужно?

И главное: откуда он знал про отца?

На следующее утро Оливер проснулся разбитым. Смена начиналась в шесть, но он пришёл на час раньше — хотел проверить, не рылись ли в его ящике. В раздевалке было пусто. Только капало из старого крана и гудел вентилятор под потолком.

Ящик был на месте. Замок цел.

Оливер открыл его, проверил содержимое. Инструменты, лампа, запасные очки. Всё на своих местах. Тайник под половицей — пустые картриджи и один полный, который он не тронул. Всё на месте.

Он выдохнул.

Но облегчение длилось недолго.

Смена началась как обычно. Спуск в клети, тьма, гул вентиляторов. Марк встретил его на входе в забой, кивнул, но ничего не сказал. Оливер заметил, что напарник избегает смотреть ему в глаза.

— Ты в порядке? — спросил Оливер.

— В полном, — буркнул Марк и взялся за отбойный молоток.

Они работали молча. Только грохот, только пыль, только усталость. Оливер пытался сосредоточиться на жиле, но мысли возвращались к вчерашнему визиту. Хольт. Корректор. Глушилка. «Держитесь подальше от Заброшенного парка».

Они знали. Знали — и не тронули.

Почему?

— Осторожно! — крик Марка прозвучал слишком поздно.

Оливер поднял голову и увидел, как потолок над ними пошёл трещинами. Сначала мелкими, паутинными, потом глубже, шире. Камни посыпались вниз — сначала мелкие, потом крупные, размером с голову.

— Обвал! — закричал кто-то из соседнего забоя.

Оливер бросился в сторону, но споткнулся о кабель и упал. В ушах стоял грохот — камни, земля, металл. Пыль залепила глаза. Он закашлялся, попытался встать.

И тогда увидел Марка.

Старый шахтёр лежал под грудой породы, придавленный по пояс. Его лицо было белым, губы шевелились, но звука не было — только беззвучный крик, который Оливер прочитал по губам: «Помоги».

Оливер подбежал к нему.

— Держись! Я сейчас!

Он попытался оттащить камни, но они были слишком тяжёлыми. Сверху продолжали сыпаться новые. Потолок трещал. Ещё минута — и обрушится всё.

— Уходи, — прохрипел Марк. — Спасайся Я всё равно

— Заткнись! — крикнул Оливер.

Он огляделся. Рядом лежал отбойный молоток — тяжёлый, громоздкий, бесполезный. Инструменты. Кабели. Лопаты. Ничего, что могло бы удержать потолок.

Кроме одного.

Оливер замер.

Рюкзак с «Ундервудом» был при нём. Он всегда носил его с собой — на всякий случай. На случай, если Корректоры нагрянут в комнату и обыщут её, пока он на работе. На случай, если нужно будет срочно бежать.

Он не думал, что машинка понадобится ему здесь, в глубине шахты, под толщей породы.

— Что ты делаешь? — спросил Марк, увидев, как Оливер достаёт «Ундервуд». — Ты ты с ума сошёл? Нас же увидят!

— Никто не увидит, — сказал Оливер. — Все разбежались.

Он поставил машинку на землю, вставил картридж. Пальцы дрожали, но он заставил их успокоиться. Глубокий вдох. Выдох.

— Ты не сможешь, — прошептал Марк. — Это это невозможно.

— Смотри, — ответил Оливер.

И начал печатать.

Он не думал о частоте. Не думал о технике. Не думал о том, что его могут увидеть, поймать, стереть. Он думал только об одном: удержать потолок.