Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Серый Пепел (страница 4)

Эта улыбка была его личным адом и его личным раем одновременно. Он знал, что она ненастоящая. Знал, что каждый раз, когда он видит её, он крадёт у Города то, что ему не принадлежит. Знал, что рано или поздно его поймают.

Но в эти минуты он не думал о последствиях. Он просто смотрел на неё и верил, что она настоящая.

— Папа! Папа пришёл!

Дочь выскочила из комнаты, чуть не сбив с ног табуретку. Ей было семь — всегда семь, потому что Оливер не мог представить её старше. Он не знал, как бы она выглядела в восемь, в девять, в десять. Он знал только эту — с двумя смешными хвостиками, веснушками на носу и вечно разбитыми коленками.

Она бросилась к нему, обхватила руками за шею, прижалась щекой к его щеке.

Оливер почувствовал тепло. Настоящее, живое тепло — хотя знал, что это иллюзия, что проекция не может греть, что он обнимает пустоту.

— Ты обещал помочь мне с уроками, — сказала дочь, отстраняясь. — По литературе. Учительница сказала, что я должна прочитать стихотворение, а я не могу выбрать.

— Какие стихи? — спросил Оливер, хотя знал, что в Городе нет стихов. Их запретили двадцать лет назад, сразу после Великой Чистки.

— Те, что ты мне читал, — ответила дочь. — Про океан. И про журавлика.

Оливер сглотнул комок в горле.

— Садись, — сказал он. — Я помогу.

Они сели за стол. Анна поставила перед ними тарелки с супом — дымящимся, наваристым, пахнущим укропом и любовью. Дочь взяла ложку, но не ела — смотрела на Оливера широко открытыми глазами, в которых отражался свет керосиновой лампы.

— Расскажи про океан, — попросила она. — Пожалуйста.

Оливер закрыл глаза.

Он не был в океане никогда. Он родился в Городе, вырос в Городе, работал в Городе. Вода, которую он видел, была чёрной, маслянистой, пахнущей мазутом. Но отец показывал ему другой океан — настоящий, синий, бескрайний, с волнами, которые пахли солью и свободой.

— Океан, — начал Оливер, — это место, где небо встречается с землёй. Там нет стен. Нет крыш. Только вода и горизонт. И чайки — белые птицы, которые кричат так громко, что их слышно за километры.

— А ты там был? — спросила дочь.

— Нет, — честно ответил Оливер. — Но мой отец — твой дедушка — был. Он рассказывал мне.

— Я хочу увидеть океан, — сказала дочь.

— Когда-нибудь, — пообещал Оливер. — Когда-нибудь ты его увидишь.

Он знал, что это ложь. Дочь никогда не увидит океан, потому что дочери не существует. Но ложь была красивой. А в мире, где правда стоила слишком дорого, красота была единственной валютой, которую Оливер мог себе позволить.

Они ужинали, болтали, смеялись.

Анна рассказывала о том, как сходила на рынок и купила новые нитки — синие, настоящие, а не серые. Дочь хвасталась, что нарисовала журавлика и повесила его на стену в комнате. Оливер слушал и улыбался, хотя внутри всё сжималось от боли.

Потому что он знал: через час, когда кончится тонер, они исчезнут. Анна растает в воздухе, оставив после себя только запах озона. Дочь растворится, как утренний туман. Суп остынет. Стол опустеет.

И он снова останется один в серой, пустой комнате, с машинкой и разбитым сердцем.

Это был его личный ритуал. Его наказание. Его искупление.

Он крал тонер, чтобы создать их. Он создавал их, чтобы потерять. Он терял их, чтобы сходить с ума от тоски. И сходил с ума, чтобы украсть новый тонер.

Замкнутый круг. Колесо Сансары для бедных.

— Папа, почему ты грустный? — спросила дочь, заметив, как дрогнули его губы.

— Я не грустный, — ответил Оливер. — Я просто устал.

— Ложись спать, — сказала Анна, погладив его по руке. — Мы посидим с тобой.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Анна села рядом — полупрозрачная, холодная, невесомая. Её рука легла ему на плечо, и он почти почувствовал тепло. Почти.

Дочь прижалась к нему с другой стороны, свернувшись калачиком, как котёнок.

— Ты будешь здесь, когда я проснусь? — спросил он.

— Всегда, — ответила Анна.

Это была ложь. Но Оливер закрыл глаза и поверил.

Стук в дверь раздался через час.

Оливер не слышал его сразу — он был где-то между сном и явью, в той зыбкой, тёплой пустоте, где Анна и дочь были настоящими. Но стук повторился. Громче. Настойчивее.

— Кейн! Открой!

Голос был грубым, казённым. Не соседским. Не дружеским.

Оливер открыл глаза.

Проекция дрогнула. Дочь посмотрела на него с испугом — её лицо начало расплываться, как чернила на мокрой бумаге.

— Не бойся, — прошептал он.

— Кейн, полиция Порядка! Откройте дверь!

Анна встала, заслоняя собой дочь. Её лицо было спокойным, но в глазах застыл страх — тот самый, который Оливер видел у неё в последний раз, семь лет назад, в родильной палате, когда врач сказал, что ребёнок не выживет.

— Не открывай, — прошептала она.

— Я должен, — ответил Оливер.

Он сел на кровати, посмотрел на дочь. На Анну. На суп, который уже остыл. На журавлика, висевшего на стене.

Потом он с силой ударил по клавише «Пробел».

Проекция взорвалась миллиардом чёрно-белых пикселей и исчезла. Анна растаяла. Дочь растворилась. Суп, журавлик, тепло — всё исчезло в одно мгновение, оставив после себя только запах озона и горелой бумаги.

В комнате снова были только он, голый стол, старая кровать и скрип мыслей в голове.

Стук в дверь не умолкал.

Оливер встал, поправил одежду, сунул пустой картридж в карман. Подошёл к двери. На секунду замер, прижавшись лбом к холодному металлу.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Проверка документов, — ответили с той стороны. — Открывайте.

Оливер глубоко вздохнул и повернул ручку.

На пороге стояли двое.

ГЛАВА 5. Обвал

На пороге стояли двое.

Первый был в форме Корректора — чёрный комбинезон, нашивки с ключом на воротнике, прозрачный щиток на лице, за которым угадывались чужие, равнодушные глаза. Он держал руку на кобуре — не угрожающе, а привычно, как держат зонт в дождливый день.

Второй был в штатском — длинное серое пальто, серебряные нашивки на воротнике, лицо, которое нельзя было назвать старым — скорее изношенным, как инструмент, использовавшийся слишком долго и слишком интенсивно. Глубокие морщины, седина на висках, глаза — усталые, но цепкие.

— Оливер Кейн? — спросил штатский. Голос низкий, спокойный, почти вежливый.

— Да, — ответил Оливер. Сердце колотилось где-то в горле, но голос не дрожал. Он научился этому за десять лет.

— Агент Северант Хольт, Управление Порядка, — штатский показал жетон — серебряный ключ на чёрном фоне. — У нас есть несколько вопросов к вам. Можем войти?

— У меня нет выбора? — спросил Оливер.