Чернов Дмитрий – 796 ударов в минуту. Серый Пепел (страница 3)

Он сел на перевёрнутый ящик, положил пальцы на клавиши. На секунду замер, прислушиваясь к себе. Сердце билось ровно — 72 удара в минуту. Частота покоя. Но внутри уже зрело другое, более быстрое, более опасное.

Он начал печатать.

Клавиши застучали, выбивая ритм его сердца. Из машинки выползла чёрно-белая дымка — тонер испарялся, превращаясь в проекцию, послушную ударам клавиш. Дымка медленно собиралась в образ.

Маленькая девочка, запускающая бумажного змея.

Змей был слеплен из газетных заголовков — тех самых, что печатал Постамент. «Рекорд добычи тонера», «Новая победа над врагами», «Счастливое будущее под защитой Комитета». Но небо, в которое взмывал змей, было другим. Оно было соткано из переплетения проводов, труб и чёрных, закопчённых облаков — настоящим небом Города, каким его видели каждый день.

Проекция была бледной, дрожащей, неустойчивой — Оливер всё ещё не научился контролировать подачу тонера, и образ то распадался на пиксели, то собирался вновь. Но в ней была странная, щемящая правда, которой не было в официальных трансляциях.

Девочка смеялась. Змей взлетал всё выше. Провода под ним раскачивались, как ветки деревьев.

Зрители смотрели, затаив дыхание.

Учитель в потрёпанном пальто вытер глаза. Женщина с ребёнком улыбнулась — впервые за вечер. Парень с горящими глазами разжал кулаки. Старик с тростью медленно кивнул, и в его мутных глазах блеснуло что-то похожее на слёзы.

В эти минуты Оливер не был шахтёром. Не был вором. Не был преступником.

Он был волшебником.

Проекция длилась ровно двенадцать минут.

Когда тонер кончился, образ начал таять — сначала змей, потом девочка, потом небо из проводов. Оливер поднял руки, и дымка рассеялась окончательно, оставив после себя только запах озона и горелой бумаги.

Тишина.

Потом старик с тростью зааплодировал. Один. Медленно, тяжело, словно каждый хлопок стоил ему усилий. К нему присоединилась женщина с ребёнком. Потом учитель. Потом парень с горящими глазами.

— Спасибо, Кейн, — сказал учитель. — Мы мы не знаем, как вас благодарить.

— Не надо благодарить, — ответил Оливер, убирая машинку в рюкзак. — Просто помните. Когда смотрите на Постамент, помните, что там — ложь. А здесь, пусть и на минуту, была правда.

Он хотел добавить что-то ещё, но не успел.

Вдали, где-то со стороны Акрополя, раздался вой сирены. Не комендантской — другой, более высокой, более резкой. Сирены Корректоров.

— Уходите, — сказал Оливер, застёгивая рюкзак. — Быстро.

Зрители рассыпались кто куда, исчезая в лабиринте ржавых качелей и битых фонтанов. Учитель ушёл первым, уводя женщину с ребёнком. Парень с горящими глазами задержался на секунду, посмотрел на Оливера, хотел что-то сказать, но передумал и растворился в темноте.

Остался только старик с тростью.

— Ты рискуешь, парень, — сказал он. — Каждый раз, когда выходишь сюда, ты рискуешь.

— Знаю, — ответил Оливер.

— Знаешь ли? — старик покачал головой. — Твой отец тоже рисковал. И посмотри, чем это кончилось.

Оливер замер.

— Вы знали моего отца?

Старик не ответил. Он развернулся и медленно побрёл прочь, опираясь на трость, пока его силуэт не растаял в сером мареве.

Оливер смотрел ему вслед, сжимая лямки рюкзака. В груди росло странное, тревожное чувство — смесь страха и надежды.

Он повернулся и пошёл домой, стараясь держаться теней.

Дома он запер дверь на два замка, задёрнул шторы и сел за стол.

Рюкзак с «Ундервудом» стоял у ног. Картридж был пуст — последние капли тонера ушли на девочку и змея. Завтра нужно будет красть снова. И послезавтра. И всегда.

Он достал из кармана потрёпанную фотографию — единственную, что у него осталась. На ней был отец, молодой, улыбающийся, стоящий на фоне какой-то машины, похожей на печатный станок, только в десять раз больше. Оливер тогда не понял, что это за машина. Теперь догадывался.

«Сердце Системы», — прошептал он, глядя на фото. — Ты говорил, что оно существует. Я не верил. А теперь теперь я не знаю, чему верить.

Он положил фотографию на стол и закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова возникла проекция — девочка, змей, небо из проводов. Но теперь образ был другим. В нём появился отец. Стоящий рядом с девочкой, держащий её за руку. Улыбающийся той же улыбкой, что на фото.

«Я найду тебя, — подумал Оливер. — Где бы ты ни был. Живой или мёртвый. Я найду тебя».

Он не знал, что эта клятва приведёт его в самые недра Города, к встрече с тем, кого боялись даже Корректоры. Не знал, что его «Ундервуд» станет не только инструментом для создания иллюзий, но и оружием. Не знал, что цена правды — это его собственная жизнь.

Но если бы знал — всё равно пошёл бы.

ГЛАВА 4. Призрачная Семья

Он вернулся домой затемно, хотя в Городе никогда не было по-настоящему темно — только серо, только уныло, только одинаково. Багровое зарево заводов подсвечивало горизонт, как предвестник вечного пожара, который никто не тушил, потому что никто не помнил, когда он начался.

Оливер поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо. Сосед дядя Миша курил на площадке третьего этажа, глядя в никуда. Увидел Оливера, кивнул, выпустил клуб дыма.

— Поздно гуляешь, Кейн.

— Работа, — коротко ответил Оливер.

— Работа, — эхом повторил дядя Миша и больше ничего не сказал.

Оливер прошёл мимо, чувствуя на спине его тяжёлый, недоверчивый взгляд. В этом районе все смотрели друг на друга так, будто каждый мог оказаться агентом. Потому что каждый мог им оказаться.

Он дважды запер дверь. Задёрнул шторы — плотные, старые, отцовские. Достал из рюкзака «Ундервуд», поставил на стол. Проверил картридж. Пуст.

Тогда он полез под половицу.

Там, в тайнике, который отец выдолбил ещё до его рождения, лежали три полных картриджа. Последние. Неприкосновенный запас на случай, если завтра в шахте не будет «Снов» или если Корректоры нагрянут с проверкой и нужно будет заметать следы.

Оливер взял один. Подержал в ладони, ощущая тяжесть и холод металла. Тонер внутри тихо переливался — серый, маслянистый, живой.

«Это для них», — сказал он себе. — «Не для меня».

Он вставил картридж в машинку.

Клавиши чуть заметно засветились — слабым серым свечением, едва различимым в полутьме. Оливер закрыл глаза. В груди заныло — привычная боль, с которой он научился жить, но которая никогда не проходила до конца. Она сидела где-то под рёбрами, сворачиваясь в тугой, горячий ком, когда он думал о них.

Об Анне.

О дочери.

О том, чего никогда не было.

Он открыл глаза и начал печатать.

Сначала возникла кухня.

Старая, тесная, с треснувшей плиткой на стенах и вечно капающим краном. Оливер помнил каждую деталь — не потому, что кухня была реальной, а потому, что он сам создал её, выстучал на клавишах, выпроецировал из тонера и собственной памяти. Запах супа — капустного, дешёвого, но такого тёплого. Скрип половиц под ногами. Стук ножа по доске.

Потом возникла Анна.

Она стояла у плиты, повернувшись к нему спиной, и напевала что-то под нос — старую мелодию, которую Оливер слышал когда-то в детстве, до того, как музыка стала вне закона. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она была в старом, выцветшем халате, который помнил лучшие времена.

— Ты сегодня поздно, — сказала она, не оборачиваясь.

Голос был её — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, которую Оливер не мог забыть, даже если бы захотел.

— Работа, — ответил он, как всегда.

— У тебя всегда работа, — она обернулась и улыбнулась.