Черненко Галина – Никто не хотел уступать (страница 11)

Ладно, схожу, посмотрю, я и не такое в жизни видела. Но как это сказать Юлии Борисовне? А сказать надо. Она может с кровью помочь. Пойду, наверное, ближе к вечеру, сначала на него посмотрю, а потом сразу к ней зайду. Господи, сделай так, чтобы у меня язык не отсох, когда я ей это говорить буду! Дима ищет смерти. Зачем? Чего ему не хватает? Нервы себе щекочет? Или действительно жить надоело? Никто не знает. Но результат налицо, реанимация. А реанимация, это прямо преддверие кладбища, об этом я все знаю. Но я то живая, значит надо жить. И ему помочь.

Я боялась. Я всего боялась. Боялась, что не успею, и он умрет, боялась увидеть его и не вынести этой картинки. Картинка страшная. Людей с потерей крови я видела, перевидела. Это не люди, это темно серые мумии, у которых нет сил даже пошевелиться. А я же знала Диму не мумией, а красивым здоровым мужиком! Господи, дай мне сил и терпения! Сделай так, чтобы я смогла ему помочь хотя бы в себя прийти, пусть глазки откроет, и все, скроюсь за горизонтом. А то какая-то страшная сказка получается. То подрежут, то кровь выпустят, что в следующий раз случится? А я же все равно переживаю за него.

Все складывалось так, как сказал Слава. В приемном покое услышали мою фамилию, дали халат, крикнули кого-то и меня повели по длинным, темным коридорам туда, где лежал Дима. Мне открыли дверь, запустили вовнутрь, и я осталась одна. Палата была большая, кроватей на двенадцать- четырнадцать. И я пошла вдоль кроватей. Идти пришлось недолго. Сразу было понятно, что это он. На белоснежной наволочке почти черное лицо. Да какое лицо то? Лица и не осталось. Это личико взрослого мужчины было с кулачок. Он лежал на спине, такой скелетик. Если бы я сама никогда не была такой, я бы испугалась. Зрелище вообще не для слабонервных.

Да и вообще, когда смотришь на такого человека, кажется, что еще чуть-чуть и он умрет. Ну а что думать то? Он же худой, черный, без сознания, бутылками обвешан, еле дышит. Кто-то позаботился обо мне, поставил стул рядом с Диминой кроватью. Я села, взяла его за руку. Надо же, теплый. А по виду и не скажешь совсем. Вид мертвеца. Так и некоторые мертвецы лучше выглядят, чем Дима сегодня. Спит он, конечно, а не без сознания. Вон бутылок сколько стоит. И пустых, и полных. Если у него только потеря крови, что ему можно капать? Кровь, глюкозу вместо еды и снотворные. Но может я что-то не так понимаю, я же не врач.

И вдруг я задумалась. Если у него потеря крови, значит, где-то есть дырка? Иначе откуда кровь вытекла? Я встала и огляделась, есть кто живой? Не, никого с открытыми глазами не было, все под наркозом. Ну на то она и третья Кировская. Здесь контингент такой. Я Прошла между кроватями, для страховки, чтобы никто не спалил. Все проверила. Глазастых нет. Можно попробовать. Я подошла к Диме, и подняла простыню. Ох мама ж дорогая, под простыней еще страшнее! Как будто вчера из концлагеря освободили. Страшная картина.

Но я передохнула, и снова приступила к разведке. На груди старая рана заклеена лейкопластырем, понятно. Живот целый, пыска целая. Не смейтесь, он под простыней вообще без ничего. Хоть бы никто не зашел и не увидел мои поиски. А то я была здесь последний раз. Вот она, повязка. Совсем не большая, аккуратная. На единственной красивой ноге. Что это? Ножевое ранение? Огнестрел? Еще что-то? Ведь если кровь вытекла, значит крупный сосуд повредили? Ну кое как я успокоила свое любопытство. Сейчас к Юле зайду, она пойдет сюда и все узнает.

Я села на стул, опять взяла Диму за руку, и поняла, что я не хочу, чтобы он умирал. Пусть живет, как хочет, пусть делает, что хочет, только пусть живёт. Потому что так мне легче. Вот смотрю я на него полумертвого, и если бы он был не такой худой и не такой черный, я бы упала на него и рыдала. Димочка, живи пожалуйста, не умирай, ты же еще совсем молодой! Сейчас я сбегаю к твоей бешеной матери, и она тебе обязательно поможет, потому что она знает, где взять крови. Да и от нее, наверное, перекачать немного можно. Она же не будет жадничать.

Я поцеловала Димку. Губы тоже были тёплыми. И пошла на выход. Напротив палаты на диванчике сидел Слава. Наверное, ждал меня. Настучали медики. Скорее всего договор у них такой. Я подошла к нему, села рядом, и тут у меня закончились силы. Я легла ему на грудь и зарыдала. А он гладил меня по плечу. Тогда мы были еще почти близкими. Как изменят нас ближайшие пять лет! А в тот момент мне нужен был рядом тот, кто перетерпит мои слезы, успокоит меня, настроит на лучшее, и проводит до выхода из больницы.

Мне хватило пяти минут, чтобы избавиться от лишней жидкости, и успокоится. У меня всегда так. Стресс длится не больше двадцати минут. Все пять стадий проживаю в ускоренном режиме. Вот и сейчас, рыдая на груди у Славы я доказала себе, что все будет хорошо, что рядом с Димой есть Слава, он следит за ситуацией и стимулирует врачей. У Димы есть я, которая сейчас быстро дохромает до мамы, а мама добудет крови. И Дима начнет походить на человека, а не на мумию. А вообще меня всегда интересовал вопрос, а сколько при солидной потере крови надо влить в человека этой самой крови, чтобы он снова более-менее стал походить на человека?

Ведь Слава сказал, что дорогая милиция подгоняет доноров. А там народу много. Да и в те времена еще не лили группу в группу, так что я думаю, что влили уже достаточно, а Дима черный, и еле живой. Да и плазму льют однозначно. А вот результат не очень заметен. Хорошо, что жив. Хотя со мной было так же. Вся железная дорога мне кровь сдавала, а восстанавливалась я не сказать, чтобы быстро. Но восстановилась же? А Дима, мужик, он сильнее, надо просто подождать. Конечно, видуха у него, прямо ужасная, но завтра должно быть лучше. Я успокоилась, и пошла умываться. Слава шел вслед за мной, наверное, боялся, что опять распсихуюсь.

– Гал, всё? Полегчало?

– Да, все нормально. Ты что то сказать хотел ? Подожди я сейчас умоюсь.

– Конечно подожду, у меня есть пара слов для тебя.

– Я готова. Здесь будем говорить или на улицу пойдем?

– Давай здесь. Пошли к реанимации, там никто не видит.

– Как скажешь.

– Во первых, на денег. Тут только полтинник, но у меня пока больше нет, потом добавлю.

– А зачем так много то?

– Гал, прошу тебя, пожалуйста, приходи к нему каждый день. Если времени нет, на такси приезжай, деньги будут.

– Слава, ты же тут рядом, зачем я то?

– Да, Гал, я рядом, и забегаю, но я ему на фиг не нужен.

– Знаешь, что Слава?

– Да я вообще много что знаю. Ты на возраст мой не смотри. Я за два года в ментовке так поумнел, что никакие университеты уже не нужны.

– Я тебе что-то про возраст говорила?

– Гал, помолчи, а? Я скажу тебе пару слов и пойду работать.

– Молчу.

– У вас с ним какой-то разлад вышел на днях?

– Ну, было.

– Так вот, по нему это сразу было видно, приходи к нему пожалуйста, очень прошу. Если что надо будет, напиши и записку матери моей отдай. И еще. К матери его сходи сегодня. Ты же видела его? Пусть поможет, чем может. Вроде все.

– К матери его я пойду сейчас, я думаю она поможет. И ходить я к нему буду. Если смогу, каждый день, если не смогу, простите.

– Спасибо, Галя. Я ему не сват и не брат, но могу сказать, что он хороший человек. Редко такие в жизни встречаются.

– Слава, у вас какие отношения? Деловые. Разницу чувствуешь?

– Знаешь, если человек хороший, он при любых обстоятельствах человек. Я это точно знаю. Я пошел, мне пора. Выйдешь чуток попозже меня.

Слава ушел, а я сидела и думала, как я все это опишу Диминой маме. Ведь врать смысла нет, через пять минут она будет уже здесь. Значит надо сказать как-то не сильно больно. Чтобы у нее было время привыкнуть к тому, что ее сын в тяжелом состоянии. Ну вот как, как это можно не больно сказать матери, у которой единственный сын? И одно дело, если бы у него пневмония была, а совсем другое дело, когда кровопотеря. Она то медик. Повязочку снимет и поймет откуда у этой кровопотери ноги растут. И что можно сделать в таком случае, чтобы у любой мамы сердце не порвалось, и не остановилось? Она сейчас ему очень нужна.

Я шла по Тимирязева, вдоль трамвайных путей, и понимала, что речь готовить смысла нет, потому что ляпну все равно что-нибудь другое. Самое главное, надо взять себя в руки, чтобы, глядя на нее не заплакать. Потому что все-таки Димка, очень родной и близкий мне человек. Вот только почему такой д у р а к? Ну вот что ему не живётся тихо и спокойно? Четыре месяца его знаю, и за эти четыре месяца его уже чуть два раза не убили? Вот что это за персонаж? И тут я вспомнила, что если дверь в подъезд закрыта, мне придется что-нибудь придумывать. Но дверь была открыта. И Юлия Борисовна открыла, как только я нажала кнопку звонка. Дверь она распахнула широко, сделала шаг мне навстречу, взяла за руку, и затащила в квартиру.

Юлия Борисовна провела меня на кухню, усадила за стол, и стала метать на стол все подряд из печи и холодильника. Я даже не предполагала, что она может быть такой хозяюшкой. Вообще, по идее, надо было ее остановить, но как? Я боялась даже думать о том, что она сейчас сядет напротив меня и начнет спрашивать про сына. У меня мозги выключались от такой перспективы. Что я ей скажу? Она мне вон какой стол накрыла, чего только на нем нет. Радуется тому, что я пришла. А я ей сейчас такая сообщу, что в соседней больнице ее единственный сын умирает от потери крови! Ну прямо не гостья, а вестник счастья!