Чайлд М. – Сестра из зеркала (страница 1)
Чайлд М.
Сестра из зеркала
Глава первая, в которой зеркало оказывается дверью, а день начинается с обмана
Маша не любила понедельники. Впрочем, вторники, среды и четверги она тоже не особенно жаловала. Пятница была чуть получше — впереди маячили два выходных дня, когда можно было не вставать в семь утра, не заплетать тугие косички, от которых к вечеру болела голова, и не слушать занудный голос Марьи Петровны, объяснявшей дроби так, словно это были тайные заклинания из колдовской книги. Но самым противным днём недели, безусловно, был понедельник. И не потому, что начиналась учебная неделя, а потому, что именно в понедельник Маша с особенной ясностью понимала: всё могло бы быть иначе.
Вот, например, сегодня утром она опять проспала. Будильник на стареньком телефоне зазвенел ровно в семь, как и было велено, но Маша, не открывая глаз, нащупала кнопку и уронила голову обратно на подушку. Ей снилось что-то удивительно приятное: будто она летает над городом, задевая руками пушистые облака, похожие на сахарную вату. Облака были тёплыми и пахли бабушкиными пирожками с яблоками. Разве можно добровольно променять такое счастье на умывание холодной водой и манную кашу с комочками?
В результате из дома она выскочила, на ходу застёгивая пальто, с рюкзаком, в котором что-то подозрительно гремело — кажется, забытый вчерашний бутерброд вступил в борьбу с пеналом. Косички получились разной длины, и правая, более короткая, торчала в сторону, придавая Маше вид взъерошенного воробья. По дороге в школу она успела наступить в лужу (хотя дождя не было уже три дня — откуда взялась эта предательская лужа прямо у подъезда?), и левый ботинок теперь хлюпал при каждом шаге, издавая жалобный чавкающий звук.
А в школе, на первом же уроке, выяснилось, что она забыла дома тетрадь с домашним заданием по математике. Марья Петровна посмотрела на неё поверх очков тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно провалиться под парту, в подвал, а оттуда — прямо к центру Земли, где жарко и темно, и никто не спрашивает про нерешённые уравнения. Маша пробормотала что-то про «забыла на столе» и «честное слово, я всё сделала», но учительница лишь покачала головой и поставила в журнале жирную точку, что было хуже любой двойки — это означало, что теперь она точно вызовет Машу к доске на следующем уроке и будет ждать чуда. А чуда не случится, потому что задачу Маша решала вчера вечером вместе с мамой и так до конца и не поняла, откуда в ответе взялся этот дурацкий икс, равный пятнадцати, если, по её мнению, там должно было получиться что-то около двадцати трёх с половиной.
На перемене Лизка Сорокина, сидевшая за первой партой и всегда имевшая вид прилежной отличницы, рассказала, что её взяли в школьную команду по шахматам. Маша вздохнула. В прошлом году она тоже хотела записаться в шахматный кружок, но постеснялась прийти одна, а потом кружок переполнили младшеклассники, и места уже не осталось. Теперь она жалела об этом каждую перемену, глядя, как Лизка важно шествует по коридору с коробкой под мышкой и загадочным видом гроссмейстера.
И так было во всём. Маше постоянно казалось, что она опаздывает, не дотягивает, выбирает не ту дверь. Вот если бы в тот понедельник, когда объявляли о наборе в кружок, она не пошла в столовую за лишней булочкой, а сразу в кабинет номер двенадцать, — может, сейчас бы она сама щёлкала ферзей и слонов. Если бы вчера она не засмотрелась на смешного кота за окном, когда мама объясняла задачу, — в тетради бы красовалось аккуратное решение, и Марья Петровна не смотрела бы так строго. Если бы сегодня утром она встала по первому звонку будильника, а не по пятому… Если бы… Если бы… Это «если бы» жужжало в голове, как назойливая муха, и портило настроение даже тогда, когда, казалось бы, всё шло хорошо.
После уроков Маша побрела домой. Хлюпающий ботинок уже почти высох, но теперь внутри хрустел песок, и каждый шаг отдавался неприятным скрипом. Погода стояла пасмурная, серые облака висели низко, цепляясь за антенны на крышах. Ветер швырял в лицо мелкую колючую крупу не то дождя, не то снега — в ноябре с погодой всегда была путаница. Деревья стояли голые, чёрные, и только на ветках старого тополя у подъезда болтался забытый кем-то полиэтиленовый пакет, хлопая на ветру, словно подбитая птица.
Дома пахло борщом и почему-то валерьянкой. Мама, как всегда по понедельникам, была на работе до вечера, и Маша привычно разогрела себе обед, оставленный в кастрюле на плите. Ела она без аппетита, вяло ковыряя ложкой густую свекольную жижу. Мысли вертелись вокруг сегодняшней неудачи с математикой и того неприятного чувства, что она снова всё сделала не так. Покончив с обедом и кое-как вымыв тарелку (на краю осталось жирное пятно, но Маша решила, что мама не заметит), она поплелась в свою комнату.
Комната у Маши была небольшая, но уютная. Вдоль стены стоял старый письменный стол, доставшийся ещё от старшей двоюродной сестры, а до того — от бабушки. На столе царил творческий беспорядок: вперемешку лежали учебники, цветные карандаши, огрызок яблока, начатый вчера рисунок акварелью (кот с зелёными глазами и фиолетовыми усами, потому что синий карандаш куда-то запропастился), клубок шерстяных ниток, пластилиновый человечек без одной руки и несколько гладких камушков, привезённых с моря прошлым летом. Над столом висела полка с книгами — сказками, приключениями и парой энциклопедий про динозавров, которых Маша одновременно боялась и любила. У окна стоял старый фикус в глиняном горшке, который мама называла «твоим зелёным другом» и просила поливать, но Маша вспоминала об этом только тогда, когда листья начинали грустно опускаться вниз.
Но самым главным предметом в комнате, её молчаливым свидетелем и хранителем тайн, было зеркало. Оно стояло в углу, в массивной деревянной раме, потемневшей от времени и покрытой затейливой резьбой. Зеркало досталось им от прежних хозяев квартиры, когда родители только въехали сюда много лет назад, ещё до Машиного рождения. Мама хотела его выбросить — говорила, что рама слишком громоздкая и пыльная, да и стекло какое-то мутноватое, но папа заступился: «Пусть стоит, вещь старинная, с характером». И зеркало осталось.
Маша часто смотрелась в него, особенно когда никто не видел. Она вставала перед ним в полный рост, рассматривая своё отражение: худенькая девочка с двумя несимметричными косичками, вздёрнутым носом, усыпанным веснушками (летом их становилось ещё больше, и мама шутила, что Машу похитило солнце и расцеловало в лицо), и серыми глазами, которые в зависимости от освещения казались то зелёными, то голубыми. Сегодня глаза были серыми, под стать небу за окном.
Маша вздохнула и встала перед зеркалом. Она сделала строгое лицо и погрозила своему отражению пальцем:
— Вот скажи мне, Мария, почему ты всё время всё портишь? Почему ты не можешь встать вовремя? Почему у тебя вечно то тетрадь забыта, то задача не решена, то лужа под ногами сама собой материализуется? А?
Отражение в зеркале, разумеется, повторило её движения и её хмурое выражение лица. Но Маше на мгновение показалось… Впрочем, нет, просто показалось. Устала она сегодня. Плохой день. Очень плохой понедельник.
Маша хотела уже отвернуться и пойти делать уроки (или хотя бы сделать вид, что делает, пока не придёт мама), как вдруг её внимание привлекла странная деталь. Отражение в зеркале было точно таким же, как и всегда, — та же комната за спиной, тот же стол, тот же фикус. Но на отражённой полке с книгами, прямо за плечом зеркальной Маши, стояла ещё одна книга, которой в реальной комнате не было. Маша точно помнила, что на этом месте лежит синий томик сказок Андерсена, а над ним — энциклопедия динозавров. А в отражении между ними втиснулась тонкая книжица в ярко-красной обложке с золотым тиснением.
Маша замерла. Она медленно, не отрывая взгляда от зеркала, протянула руку назад, к полке, и нащупала пальцами знакомые корешки. Андерсен. Динозавры. Между ними — пустота. Никакой красной книги. Она снова посмотрела в зеркало. Красная книга была там, отчётливо видимая, с золотыми буквами, которые складывались в название, прочитать которое Маша не могла из-за расстояния.
Сердце у Маши забилось чаще. Она часто заморгала, думая, что это просто усталость глаз или игра света. Но книга не исчезла. Более того, пока Маша стояла столбом, боясь пошевелиться, её отражение… её отражение вдруг улыбнулось. Само по себе. Маша не улыбалась, она стояла с приоткрытым от удивления ртом. А девочка в зеркале смотрела прямо на неё и улыбалась спокойной, даже какой-то снисходительной улыбкой, как улыбаются взрослые, глядя на расшалившегося ребёнка.
Маша отшатнулась и чуть не упала, зацепившись ногой за ковёр. В зеркале отражение повторило её движение, но как-то… плавно, что ли? Без той резкости и испуга, которые испытала настоящая Маша. Зеркальная девочка выпрямилась, поправила невидимую складку на платье (хотя на Маше была кофта и джинсы, а в зеркале отражалось точно такое же) и снова улыбнулась.
— Ты… ты кто? — прошептала Маша, чувствуя, как по спине бегут мурашки, размером с хорошего таракана.
Зеркальная девочка в ответ лишь пожала плечами и поднесла палец к губам, словно призывая к молчанию. Потом она сделала шаг вперёд и оказалась совсем близко к стеклянной поверхности. Теперь Маша видела её лицо во всех подробностях: те же веснушки на носу, те же серые глаза, та же неровная правая косичка. Но было и отличие. Взгляд у зеркальной Маши был другой — уверенный, спокойный, даже немного насмешливый. Так смотрит человек, который точно знает, что будет дальше, и это «дальше» ему очень даже нравится.