Чайлд М. – Мама, которая знала слишком много (страница 4)

— Кто вы? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы знаете, где она?

— Я знаю, где её нет, — ответил старик. — И я знаю, что если ты будешь продолжать рыскать, её не станет и там, где она ещё теплится. Есть вещи, мальчик, которые лучше не трогать. Твоя мать их потрогала, и её за это… убрали с доски. А теперь уходи.

Он разжал пальцы. Я отшатнулся, потирая запястье. Сердце колотилось как бешеное. Я смотрел на этого странного нищего и не понимал, кто он — враг или… или тот, кто просто хочет меня запугать и убрать с дороги?

— Я не уйду, — сказал я, сам удивляясь своей смелости. — Вы не можете меня заставить.

— Могу, — спокойно ответил старик. — Могу сделать так, что ты забудешь и этот разговор, и этот день. Сотру тебе память, как мел с доски. И будешь ты жить дальше, сирота при живой матери, и даже не вспомнишь, зачем ходил на вокзал.

По спине пробежал холодок. Я вспомнил слова мамы: «В семистах вариантах дверь открываешь ты сам. Один». Неужели в тех вариантах меня просто заставили забыть? Нет. Нет, я не позволю.

— Не получится, — сказал я. — Моя мама видела тысячу вариантов, и она выбрала тот, где я пришёл на вокзал и встретил вас. Она оставила мне подсказки. И вы не посмеете ничего сделать, потому что в том варианте, где вы стираете мне память, вы потом спотыкаетесь, падаете и расшибаете себе лоб о ступеньку. Она мне так и сказала.

Я врал. Нагло, бессовестно врал, глядя прямо в эти янтарные глаза. Но я уже понял главное правило этого странного мира, в который я провалился. Здесь вера в вариант делает его возможным. Если я скажу это уверенно, если я ПРЕДСТАВЛЮ, как этот противный старик спотыкается, то, возможно, он тоже это увидит.

И он, кажется, увидел. Потому что лицо его на мгновение дрогнуло. Он бросил быстрый взгляд себе под ноги, на ступеньки, ведущие вверх. Всего на секунду. Но мне хватило. Я рванул с места и побежал вглубь перехода, туда, где был выход к платформам. За спиной послышалось шипение, похожее на змеиное, и неразборчивое ругательство. Я бежал, петляя между прохожими, не оглядываясь.

Выскочив на перрон, я остановился перевести дух. Мимо с грохотом пронёсся скорый поезд, обдав меня ветром и запахом железной дороги. Я спрятался за колонной и выглянул. Старика нигде не было видно. То ли он не стал меня преследовать, то ли не смог. Сердце постепенно успокаивалось.

Итак, что я узнал? Во-первых, маму похитили не просто бандиты. Это связано с её даром. Она «влезла, куда не следовало», «выбрала не ту дверь». Во-вторых, есть люди, которые за мной следят и хотят, чтобы я прекратил поиски. И в-третьих, и это самое важное — мама жива. Старик сказал: «теплятся». Значит, она где-то есть. Она существует. И она ждёт.

Я достал блокнот. Страница со схемой. Кружок и три линии. Одна перечёркнута — это, возможно, путь домой, путь назад. Вторая ведёт вверх и обрывается — может, это попытка обратиться в полицию или к другим людям? И третья — вниз, к квадратику со словом «ШУМ».

Вокзал — это шум. Я уже здесь. Значит, следующий шаг где-то рядом. Я огляделся. Третий путь. Четвёртая платформа. Именно это объявлял диктор, когда я вошёл. Что, если мама, выбирая вариант, видела этот поезд? «Поезд номер триста сорок два Москва — Североград». Я посмотрел на часы. До отправления оставалось семь минут. Пассажиры уже заходили в вагоны, проводники стояли у дверей, проверяя билеты.

У меня не было билета. У меня не было денег на билет до Северограда. Но у меня было чувство, что я должен попасть именно в этот поезд. Это чувство было сродни тому, когда мама говорила: «Возьми серую шапку». Это не знание, а какая-то внутренняя уверенность, тихая подсказка, идущая не из головы, а откуда-то из живота.

Я подошёл к краю платформы. Поезд стоял, пыхтя и отдуваясь, как уставший железный дракон. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Я прошёл вдоль состава, высматривая что-то. Что? Сам не знаю. Может, открытую дверь без проводника? Может, знакомое лицо в окне?

И вдруг я её увидел. Нет, не маму. Девочку. Она стояла в тамбуре третьего вагона с конца и смотрела прямо на меня. Девочка была примерно моего возраста, может, чуть старше. На ней была смешная вязаная шапка с большим помпоном, похожим на одуванчик, и старомодное пальто с бархатным воротником. В руках она держала клетку с какой-то птицей. Птица была ярко-жёлтой, как канарейка, но размером с голубя.

И самое главное — девочка не была обычным пассажиром. Я понял это по тому, как она смотрела. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, или даже не сквозь, а как-то… сбоку. Как будто видела не только меня, стоящего на платформе, но и моё отражение в луже, и мою тень, и того меня, который остался стоять у колонны.

Она подняла руку и поманила меня пальцем. Жест был чётким, приказным. Я, не раздумывая, шагнул к вагону. Проводница в это время отвернулась, помогая какой-то бабушке затащить в тамбур огромный баул. Я скользнул мимо неё, вжавшись в стену, и оказался в тамбуре рядом с девочкой.

— Ты опоздал на четыре минуты, — сказала она вместо приветствия. Голос у неё был звонкий, но какой-то надтреснутый, как колокольчик с трещинкой. — В моём расчёте ты должен был появиться раньше. Пришлось корректировать.

— Ты кто? — спросил я, всё ещё тяжело дыша после бега и волнения.

— Зови меня Ася, — ответила девочка. — И закрой дверь, а то сквозит. У меня птица чувствительная к сквознякам.

Я машинально прикрыл за собой тяжёлую дверь тамбура. Грохот вокзала стих, сменившись ровным гулом вагонных колёс. Поезд дёрнулся и медленно поплыл вдоль перрона.

— Ты зачем меня позвала? — спросил я, прижимаясь спиной к вибрирующей стене. — И откуда ты меня знаешь?

— Я тебя не знаю, — пожала плечами Ася. — Я знаю твою маму. Веру Александровну. И я знаю, что ты ищешь её. Я тоже её ищу. Вернее, ищу то, что она видела последним. Поэтому мы временные попутчики.

Поезд набирал ход. За окном тамбура замелькали городские окраины — серые панельные дома, гаражи, склады, потом пошли дачные участки с покосившимися заборами и, наконец, тёмный лес. В вагоне стало совсем темно, тусклая лампочка под потолком едва освещала наши лица.

— Что значит «временные»? — насторожился я.

— Это значит, что как только я получу то, что мне нужно, наши пути разойдутся. А пока… — она поставила клетку с птицей на пол. Птица в клетке встрепенулась, нахохлилась и затихла. — Пока я помогу тебе не попасть в лапы к Чистильщикам.

— К кому?

— К таким, как тот старик в переходе. Ты его видел. Они называют себя Санитарами. Следят за тем, чтобы никто не совал нос в чужие варианты. Твоя мама сунула нос в Очень Важный Вариант, и они её убрали.

— Убили? — мой голос дрогнул.

— Нет. Убрали с доски, — Ася повторила выражение старика. — Переместили в такое место, где нет вариантов. Где есть только одна, бесконечная и серая реальность. Тюрьма для тех, кто видит слишком много. Называется Тупик.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Вагон качнуло на стыке, и я схватился за поручень.

— Но я должен её спасти! — воскликнул я. — Я пойду в этот Тупик и вытащу её!

— Не смеши меня, — Ася усмехнулась, но в её глазах не было веселья. — Ты даже не видишь вариантов. Ты слепой котёнок в мире зрячих. Ты даже меня с трудом нашёл, хотя я стояла и махала тебе рукой из всех возможных слоёв реальности. Чтобы попасть в Тупик, нужно видеть не один слой, а хотя бы семь. Иначе ты просто провалишься в пустоту и будешь вечно падать между «было» и «не было».

— Тогда зачем я тебе? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает обида и злость.

— Ты — ключ, — спокойно ответила Ася. Она присела на корточки перед клеткой и просунула палец между прутьями. Жёлтая птица тут же ткнулась клювом в её палец. — Твоя мать оставила якорь. Что-то, что связывает её с этим миром, с этой реальностью. Обычно Санитары обрубают все концы, но Вера Александровна — очень сильный экстрасенс. Она успела оставить след. И этот след — ты. Она отдала тебе часть своего дара, сама того не зная. Или зная. В любом случае, только ты можешь почувствовать, куда именно её утащили. Я умею видеть варианты, но я не чувствую ЕЁ. А ты чувствуешь. Как ты нашёл вокзал?

— Я… я представил запах. Духи «Ландыш серебристый».

— Вот видишь, — кивнула Ася. — Это и есть твой якорь. Ты не видишь картинку, ты ловишь эхо. Это примитивно, но для начала сойдёт. Я буду твоими глазами, а ты — моим носом. Ищейкой.

Это было обидно. «Примитивно», «ищейка». Но я понимал, что она права. Сам я, скорее всего, уже сидел бы на скамейке с пустой головой, если бы не моя дурацкая храбрость и не её появление.

— А что ты ищешь? — спросил я. — Ты сказала, тебе нужно то, что видела мама.

— Это уже моё дело, — отрезала Ася. — Твоё дело — найти мать. Моё дело — забрать у неё информацию. Как только мы её найдём, мы в расчёте.

— А ты не боишься Санитаров? — я вспомнил холодную хватку старика.

— Боюсь, — просто ответила Ася. — Очень боюсь. Поэтому и взяла с собой птицу. Она предупреждает, если кто-то из них рядом. И ещё поэтому я выбрала поезд. В поезде реальность постоянно движется, варианты смешиваются, следить за нами сложнее. Мы для них — как рябь на воде.

Поезд мчался сквозь ночь. В тамбуре было холодно, от двери тянуло сквозняком. Я посмотрел на Асю. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела в тёмное окно. Лицо у неё было бледное, сосредоточенное. Мне вдруг стало её жалко. Она казалась такой же одинокой, как и я. Только она была вооружена знаниями о странном мире вариантов, а я — нет.