Чайлд М. – Мама, которая знала слишком много (страница 5)

— Расскажи мне, — попросил я. — Расскажи, как это работает. Как видеть варианты? Мама никогда толком не объясняла. Говорила: «Придёт время — поймёшь». Но время пришло, а я всё ещё не понимаю.

Ася оторвала взгляд от окна и посмотрела на меня оценивающе.

— Хорошо, — сказала она. — Слушай и запоминай. Объясняю один раз. Представь себе дерево. Огромный старый дуб. Ты стоишь у подножия и смотришь вверх. Ты видишь один ствол. Но от этого ствола отходят сотни веток. Толстых, тонких, кривых, прямых. Каждая ветка — это вариант того, что происходит с тобой прямо сейчас. На одной ветке ты сидишь и слушаешь меня внимательно. На соседней — ты зеваешь и думаешь о бутербродах. На третьей — ты вообще не сел в этот поезд и сейчас дрожишь от холода на платформе, раздумывая, не вернуться ли домой. Все эти варианты существуют ОДНОВРЕМЕННО. Твоя мама видела всё дерево целиком. Она могла перебираться с ветки на ветку взглядом. Она могла даже аккуратно, чтобы не сломать сук, подтолкнуть событие на нужной ветке, чтобы лист упал именно туда, куда надо.

Ася говорила горячо, глаза её блестели.

— Большинство людей видят только одну ветку. Ту, на которой сидят. Они даже не догадываются, что рядом есть другие. Санитары видят две-три ветки. Достаточно, чтобы заметить того, кто раскачивает всё дерево. А я… я вижу пять. Иногда шесть, если очень постараюсь. Это как смотреть в калейдоскоп, который постоянно крутится.

— А я? — спросил я тихо.

— Ты? — Ася задумалась. — Ты пока что видишь только тень от листьев на земле. Но это уже кое-что. Садись.

Она опустилась на корточки и жестом велела мне сделать то же самое. Мы сели друг напротив друга на грязный, замусоренный пол тамбура. Жёлтая птица в клетке недовольно пискнула.

— Закрой глаза, — скомандовала Ася. — Вспомни запах маминых духов.

Я закрыл глаза. Сначала я не чувствовал ничего, кроме запаха мазута и старого железа, которым пропитался весь вагон. Но я заставил себя думать о маме. О том, как она наклоняется надо мной, чтобы поцеловать перед сном. О том, как её волосы щекочут мне щёку.

Запах появился. Робкий, далёкий, словно кто-то открыл флакончик в другом конце состава.

— Есть, — прошептал я.

— Теперь, не открывая глаз, попробуй понять, откуда он идёт, — голос Аси звучал глухо, будто она тоже закрыла глаза. — Не носом. Головой. Представь, что запах — это ниточка. Она тянется от флакона к твоему носу. Иди по этой ниточке в обратную сторону.

Я представил. Тонкая серебристая нить. Она действительно тянулась откуда-то из глубины вагона. Я попытался пойти по ней в своём воображении. Тамбур. Проход. Купе. Тёмное купе с зашторенными окнами. Там кто-то сидит. Кто-то знакомый.

Вдруг в моей голове что-то взорвалось яркой вспышкой. Я увидел мамино лицо. Бледное, уставшее, но живое! Она сидела в кресле и смотрела прямо на меня. Губы её шевелились. Она что-то говорила. Я напряг слух изо всех сил.

«…Не верь девочке с птицей. Она ищет…»

Видение оборвалось. Вспышка погасла, оставив после себя только звенящую тишину и боль в висках. Я распахнул глаза. Ася сидела напротив и пристально смотрела на меня.

— Ну что? — спросила она. — Получилось? Увидел что-нибудь?

Сердце бешено колотилось. В горле пересохло. Мама предупредила меня. «Не верь девочке с птицей». Но что она искала? Что именно она не договорила? Может быть, Ася опасна? Может быть, она заодно с Санитарами? Или ещё хуже — она сама по себе и преследует какую-то свою, тёмную цель, связанную с маминым даром?

Я посмотрел на Асю. На её смешную шапку с помпоном, на бледное лицо, на клетку с нахохлившейся жёлтой птицей. Врать я не умел совсем. Мама всегда видела, когда я вру. Ася, возможно, тоже видит. Нужно было сказать правду, но не всю.

— Я видел… поезд, — сказал я, глядя в пол. — Наш поезд, только снаружи. Как он мчится по рельсам. И вокруг лес. Тёмный, страшный.

— Понятно, — протянула Ася разочарованно. — Ничего полезного. Ладно, с первого раза редко у кого получается. Будем тренироваться. До Северограда ещё ехать часов двенадцать. Успеем.

Она встала и отряхнула пальто. Я тоже поднялся. В тамбур заглянула проводница — та самая, которую я обошёл на перроне. Увидев нас, она нахмурилась.

— А вы чего тут стоите? Билеты предъявите.

Я похолодел. Всё, пропал. Сейчас нас высадят на первой же станции, и я никогда не найду маму. Но Ася даже бровью не повела. Она повернулась к проводнице, улыбнулась самой милой улыбкой, на какую только была способна, и сказала:

— Тётечка, миленькая, у нас билеты у мамы в купе. Она спит, а мы вышли воздухом подышать. Нам сказали, что тамбур открыт. Мы не знали, что нельзя.

Проводница смягчилась, взглянув на наши невинные лица (ну, на лицо Аси — точно невинное, а я, наверное, был красный, как помидор).

— Ладно уж, стойте. Только недолго и не курить тут у меня.

Она ушла, гремя ключами. Я выдохнул.

— А мама в купе? — шёпотом спросил я.

— Нет у нас никакой мамы в купе, — так же шёпотом ответила Ася. — И билетов нет. Но есть место в последнем вагоне, где проводница не проверяет. Я его знаю, я тут часто езжу. Пойдём.

Мы двинулись по шаткому, гремящему вагону. Проходили мимо открытых купе, где люди ели курицу, пили чай, играли в карты. Обычные люди, которые ехали по своим обычным делам и не подозревали, что в тамбуре только что решалась судьба одной маленькой, но очень важной ветки реальности.

В конце поезда, в самом последнем вагоне, действительно было пустое служебное купе. Ася толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Там стоял запах пыли и угля. Два жёстких дивана, столик. Ася задвинула шторку на двери и зажгла маленький карманный фонарик, который повесила на крючок для одежды.

— Вот наш штаб, — объявила она. — Располагайся.

Мы сели друг напротив друга. Поезд мерно стучал колёсами. Я смотрел на Асю и думал о мамином предупреждении. Как мне быть? Прогнать её? Но без неё я совсем пропаду в этом мире теней и вариантов. Остаться? Но она может предать меня в самый ответственный момент.

Ася достала из кармана пальто пачку печенья и разломила пополам. Половину протянула мне.

— Ешь. Нам понадобятся силы. И слушай дальше.

Я взял печенье. Оно было сухое и чуть солоноватое, но я жевал его с жадностью, только сейчас поняв, что не ел с самого утра.

— Чтобы найти Тупик, — начала Ася, — нам нужно выйти на нулевой путь. Это не обычный железнодорожный путь, его нет на картах. Он проходит сквозь сны и забытые воспоминания. Попасть на него можно только в момент, когда реальность «спотыкается». Например, когда поезд проезжает над старым руслом реки или когда часы на вокзале показывают время, которого не существует — двадцать пять часов ноль-ноль минут. Мы будем искать такой момент.

— И как мы его узнаем?

— Узнаешь, — усмехнулась Ася. — У тебя закружится голова, и ты увидишь не то, что за окном, а то, что МОГЛО БЫ быть за окном. Ты должен будешь сказать мне, куда смотреть. В этом вся твоя задача.

Я доел печенье и откинулся на спинку дивана. Глаза слипались. События этого бесконечного вторника навалились на меня всей своей тяжестью. Утром я завтракал с мамой и слушал про булочку с корицей, а сейчас я еду в неизвестность с девочкой, у которой вместо сердца, кажется, ледяной кристалл, и слушаю про нулевые пути и Тупики.

— Спи, — сказала Ася. — Я покараулю. И не бойся, я не причиню тебе вреда во сне. Ты мне нужен живым и в здравом уме. Пока что.

Она погасила фонарик. Купе погрузилось в темноту, нарушаемую только тусклыми отблесками пролетающих мимо редких фонарей. Я закрыл глаза. В голове всё смешалось: запах ландыша, лицо старика в переходе, жёлтая птица, мамины губы, шепчущие: «Не верь девочке с птицей».

Но прежде чем провалиться в сон, я почувствовал кое-что ещё. Тёплую волну, идущую от маминого блокнота, который лежал в нагрудном кармане, прямо у сердца. Словно мама была рядом и гладила меня по голове. «Ты справишься, Тимоша. Ты сильнее, чем думаешь. И не всегда нужно выбирать тот путь, который кажется безопасным. Иногда самый опасный путь и есть единственно верный».

С этими мыслями я уснул. А поезд всё мчался и мчался сквозь ночь, унося меня всё дальше от дома, всё ближе к разгадке тайны, которую мама знала слишком хорошо.

Глава третья, в которой ночь перестаёт быть просто ночью, а сны оказываются опаснее яви, и Тимофей впервые видит то, чего не видят другие

Я проснулся от того, что поезд перестал стучать.

Это было настолько неестественно, настолько неправильно, что я открыл глаза мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. В купе было темно. Только узкая полоска света пробивалась сквозь щель в дверной шторе — тусклый, мертвенный свет, какой бывает на заброшенных станциях глубокой ночью. Ася сидела напротив, всё в той же позе, поджав ноги. Глаза её были открыты, и она смотрела куда-то сквозь стену вагона.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она шёпотом, не поворачивая головы.

— Поезд… он остановился, — сказал я, садясь и растирая затёкшую шею. — Но почему? Мы же должны были ехать до самого утра.

— Мы и ехали, — ответила Ася. — Только вот ехали мы уже не по тем рельсам, по которым должны были. Я заметила это час назад. Стук колёс изменился. Сначала он был «тудух-тудух», потом стал «тук-тудук», потом «так-так-так». А потом просто исчез. Мы стоим. Но за окном ничего нет.