Чайлд М. – Мама, которая знала слишком много (страница 3)

Уже взявшись за ручку входной двери, я бросил последний взгляд на прихожую. Луч фонаря с улицы пробивался сквозь мутное стекло и падал на разбросанные мамины тапочки. Один лежал подошвой вверх. Мама всегда говорила: «Если тапок перевернулся — жди гостя». Интересно, а если оба тапка разбросаны в разные стороны, как перепуганные тараканы, — ждать беды? Похоже, беда уже пришла.

Я вышел на лестничную клетку и аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как-то слишком громко, будто кто-то выстрелил из игрушечного пистолета. На площадке было тихо. Соседи за своими железными дверями жили своей, обычной жизнью. Сверху доносились звуки телевизора — шла какая-то передача про кулинарию. Я слышал, как ведущий бодрым голосом советовал добавить в салат щепотку орехов. Всё это казалось сейчас ненастоящим, декорацией. Как будто я попал в перевёрнутый мир, где все ходят по потолку, а я один пытаюсь удержаться на полу.

Лифт всё ещё не работал. На табло горела зловещая красная лампочка «Вызов». Я пошёл пешком, перепрыгивая через две ступеньки. Во дворе было пусто и сыро. Дождь перестал, но воздух оставался влажным и тяжёлым. Чёрной машины возле подъезда уже не было. Исчезла, словно её и не существовало. Только мокрый асфальт блестел в свете тусклых фонарей, да дворник дядя Коля ковырялся в своей подсобке, гремя вёдрами. Я хотел подойти к нему, спросить, не видел ли он чего. Но что я скажу? «Здравствуйте, дядь Коль, тут мою маму похитили неизвестные люди на странной машине. Вы случайно не заметили, в какую сторону они поехали в той реальности, где вы вчера не пили свой успокоительный чай?» Нет, он покрутит пальцем у виска и отправит меня домой делать уроки. А дома делать уроки некому.

Я натянул капюшон поглубже и быстрым шагом направился к автобусной остановке. До вокзала было пять остановок на сорок седьмом автобусе. Или тридцать минут пешком, если срезать через старый парк. Я выбрал автобус. Мне хотелось быть среди людей, пусть даже чужих и незнакомых. В одиночестве пустой квартиры было слишком страшно.

На остановке стояла только одна женщина с большой клетчатой сумкой на колёсиках. Она нервно поглядывала на часы и вздыхала. Когда подъехал автобус, я пропустил её вперёд и зашёл следом. В салоне было полупусто. Пахло сыростью и немного бензином. Я сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и стал смотреть на проплывающие мимо дома, витрины магазинов, мокрые деревья. Город жил своей вечерней жизнью. Зажигались окна, в них двигались силуэты людей. Кто-то мыл посуду, кто-то садился ужинать перед телевизором. И никто из них не знал, что прямо сейчас по улице едет мальчик, у которого украли единственного родного человека. И что мир, оказывается, состоит не только из видимых вещей, но ещё и из тысяч невидимых слоёв, похожих на старый слоёный пирог.

Я снова достал мамин блокнот. Открыл его на той самой странице, где чёрными угловатыми буквами было написано про «Вариант НОЛЬ». Я перечитал эти слова раз десять, надеясь найти в них какой-то скрытый смысл, шифр, подсказку. Но нет. Буквы оставались буквами. Единственное, что я понял: мама знала. Она знала, что её похитят, и она знала, что я не должен пытаться найти её обычным способом. Но что значит «выбрать самому»? Как можно выбрать дорогу, если ты даже не видишь, куда она ведёт?

Я пролистал блокнот дальше, за страницу с «Нулём». Дальше шли пустые, нетронутые листы. Чистые, кремовые, чуть шершавые. И только на самом последнем развороте, в уголке, я заметил едва различимый карандашный рисунок. Это был не текст, а схема. Кружок, от которого отходили три линии. Одна линия была перечёркнута жирным крестом. Вторая уходила вверх и обрывалась. Третья вела вниз и заканчивалась маленьким квадратиком, внутри которого было нацарапано слово: «ШУМ».

Шум. Что бы это значило? Вокзал — это шумное место. Может, мама хотела сказать, что мне нужно искать её именно там? Или это указание на что-то другое? Я спрятал блокнот обратно во внутренний карман куртки, поближе к сердцу.

Автобус тряхнуло на повороте. За окном показалось длинное серое здание вокзала с высокой башней и часами. Стрелки показывали без четверти семь. Зимой в это время уже темно, а сейчас, в начале осени, сумерки только начинали сгущаться, окрашивая небо в тревожный фиолетовый цвет.

— Конечная. Приехали, — громко объявил водитель.

Я вышел из автобуса и сразу попал в водоворот людей. Вот оно, то самое, чего я всегда не любил. Вокзальная площадь гудела, как растревоженный улей. Люди с чемоданами, сумками, баулами спешили кто куда. Кто-то бежал к электричкам, кто-то выходил из стеклянных дверей центрального входа, кто-то стоял кучками и курил, нервно поглядывая на табло с расписанием. Таксисты наперебой предлагали свои услуги:

— Молодой человек, до Сосновки недорого!

— Парень, в аэропорт надо?

Я мотал головой и упрямо шёл вперёд, к высоким арочным дверям вокзала. Внутри шум стал ещё плотнее. К звукам шагов и голосов добавилось эхо, гуляющее под высокими сводами, и металлический голос диктора, объявляющего прибытие и отправление поездов:

«Внимание! Поезд номер триста сорок два Москва — Североград прибывает на третий путь к четвёртой платформе. Стоянка десять минут. Просьба пассажиров быть внимательными».

Я остановился в центре огромного зала ожидания. Люди сидели на железных креслах, ели, спали, читали газеты, прижимали к себе плачущих детей. И у каждого из них была своя дорога. Тысяча дорог. Десятки тысяч дорог. Они сплетались здесь в один тугой узел, чтобы через минуту или час развязаться и разбежаться в разные концы страны.

Как же мне найти среди всего этого мамин след? Я закрыл глаза. По совету, который родился у меня в голове ещё дома, я попытался представить не то, что есть, а то, что могло бы быть. Я представил маму. Она стоит у окошка билетной кассы и покупает билет. Нет, не так. Она стоит у газетного киоска и выбирает журнал с кроссвордами. Или сидит вон в том углу на скамейке и пьёт чай из картонного стаканчика.

В голове снова что-то щёлкнуло, но теперь громче, ощутимее. Как будто кто-то переключил невидимый тумблер. Гул вокзала вдруг расслоился. Я перестал слышать его как единый шум и начал различать отдельные звуки. Обрывок фразы: «…передай тёте Вале, что я…». Детский плач: «Хочу пить!». Стук колёс: тудух-тудух, тудух-тудух. Скрип тележки с багажом. Шорох газеты. И вдруг — запах.

Резкий, ни с чем не сравнимый запах. Запах тех самых маминых духов, которые она называла «Ландыш серебристый». Она душилась ими только по большим праздникам или когда была в особенно хорошем настроении. Говорила, что в вариантах, где она пахнет ландышами, вероятность хорошего дня возрастает на сорок семь процентов. Я открыл глаза. Вокруг были всё те же незнакомые, усталые лица. Никакой мамы. Но запах не исчезал. Он был слабым, едва уловимым, но он пробивался сквозь вокзальную вонь — запах машинного масла, пирожков и дешёвого табака.

Я пошёл на этот запах, как ищейка. Это было странное чувство. Я двигался не глядя по сторонам, повинуясь только своему носу. Запах привёл меня к лестнице, ведущей вниз, в подземный переход. На указателе было написано: «К платформам № 2, 3, 4. Выход в город». Я начал спускаться. В переходе запах стал ярче, но к нему примешалось что-то ещё. Что-то холодное, металлическое. Тревога.

В переходе было малолюдно. Пара человек спешили с чемоданами, молодая мама катила коляску с младенцем. В углу, прямо под лестницей, притулился нищий старик в старом драповом пальто и шапке-ушанке, надвинутой на самые глаза. Он сидел на картонке, вытянув перед собой ногу в стоптанном ботинке. В руках он держал картонный стаканчик для мелочи. Я хотел пройти мимо, но запах ландыша вдруг стал просто невыносимо сильным, а потом резко оборвался, будто кто-то захлопнул флакон духов прямо у меня под носом.

Я замер. Посмотрел на старика. Нищий сидел неподвижно, опустив голову. Вокруг него витал тот самый металлический холод, который я почувствовал на лестнице. Я сделал шаг к нему. Мне вдруг показалось, что я знаю этого человека. Но откуда?

— Дядя?.. — прошептал я, но тут же осёкся.

Старик поднял голову. Из-под шапки на меня глянули глаза. Это были не мутные глаза пьяницы или больного старика. Они были острыми, цепкими, цвета тёмного янтаря. И в них не было ни капли жалости к себе. Только холод и расчёт.

— Подай, мальчик, на пропитание, — проскрипел он, но голос его прозвучал как-то фальшиво. Слишком чётко для нищего, сидящего на холодном бетоне.

Я полез в карман, достал ту самую пятирублёвую монету, которую нашёл утром. Протянул ему. Он не взял. Вместо этого он быстрым, неуловимым движением схватил меня за запястье. Рука у него была ледяная и неожиданно сильная.

— Не ту монету суёшь, Клюев-младший, — сказал он тихо, но отчётливо. — Мне твои гроши ни к чему. Мне нужно, чтобы ты отсюда ушёл. Прямо сейчас. Понял? Вали домой. И забудь, что приходил.

Меня словно ледяной водой окатили. Он знал мою фамилию. Он знал, кто я.

— Пустите! — я попытался вырвать руку.

— Тише, не кричи. Люди смотрят, — прошипел старик, не ослабляя хватки. — Твоя мать влезла, куда не следовало. Обычный её грех — везде свой нос совать, все варианты перебрать. Но на этот раз она выбрала не ту дверь. И тебе там не место. Я тебя по-хорошему предупреждаю.