Чайлд М. – Мама, которая знала слишком много (страница 2)

Дверь подъезда хлопнула особенно гулко. Лифт, как назло, не работал. Пришлось идти пешком по лестнице. На третьем этаже, между вторым и третьим пролётом, я остановился. В нос ударил резкий, химический запах. Пахло не гарью и не краской, а чем-то сладковатым и тошнотворным, как микстура, которую мне давали в больнице, когда я болел бронхитом.

Я поднялся на нашу площадку.

Дверь в седьмую квартиру была приоткрыта.

Она была приоткрыта буквально на два пальца, но этого было достаточно, чтобы сердце моё ухнуло в пятки и забилось там, где, по идее, должны быть стельки от ботинок. Мама никогда, слышите, никогда не оставляла дверь открытой. Даже когда выносила мусор на минуту. Она говорила, что в том варианте, где дверь закрыта, всегда спокойнее, чем в том, где она открыта.

Я стоял на бетонной площадке, уставившись на эту щель. Дождь барабанил в подъездное окно. Из квартиры не доносилось ни звука. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками.

— Мам? — тихо позвал я. Голос прозвучал как-то жалобно, по-кроличьи. Я кашлянул, прочистил горло и сказал громче: — Мама, я пришёл!

Ответом мне было молчание. Только ветер на улице завыл сильнее, будто вторя моей тревоге.

Я протянул руку и толкнул дверь. Она медленно, со скрипом, отворилась внутрь, открывая взгляду тёмный коридор. Свет в прихожей не горел. Единственное, что я видел, — это смутные очертания вешалки и тусклый отблеск зеркала, висящего напротив входа.

В квартире был разгром.

Не такой разгром, как показывают в кино, где всё перевёрнуто вверх дном и на полу валяются осколки. Здесь всё было не так. Вещи лежали на своих местах, но как-то неправильно. Ваза с засохшими колосками, всегда стоявшая на тумбочке ровно по центру, была сдвинута к самому краю, словно кто-то спешил и задел её локтем. Тапочки мамы, аккуратно составленные у порога, были разбросаны в разные стороны — один у двери в кухню, другой в проходе в комнату. Пуфик в коридоре перевёрнут. А на полу, прямо посреди коридора, лежала кухонная прихватка в виде рыжего петуха. Самая обычная прихватка, которой мама пользовалась каждое утро, снимая с плиты кастрюлю с кашей.

Я поднял её. Ткань была влажной и пахла тем самым сладким химическим запахом. Только теперь он казался гуще и тяжелее. У меня закружилась голова. Я отбросил прихватку в сторону, словно она жглась, и шагнул в кухню.

На столе стояла кружка с недопитым чаем. Чай был холодный, я тронул кружку пальцем. Пакетик с ниткой свешивался через край, бумажка бирки намокла, и надпись на ней расплылась. Рядом с кружкой лежал открытый мамин блокнот. Тот самый, в который она никогда не разрешала мне заглядывать. Блокнот был старым, с обложкой из коричневой кожи, потёртой на сгибах. Она вела его, сколько я себя помнил, но никогда не показывала, что там пишет. Говорила, что это её «рабочие записи».

Я сел на табурет. Ноги не держали меня. Я не кричал, не плакал. Я просто сидел и смотрел на этот блокнот, чувствуя, как внутри растёт огромная, пустая и холодная пустота. Маму похитили. Это было ясно, как божий день. Те семьсот вариантов, о которых она говорила утром, где дверь открываю я один… сбылись. Я выбрал худшую из тысячи троп, сам того не зная.

Мне нужно было что-то делать. Звонить в полицию? Кричать на весь двор? Плакать? Но я вдруг понял одну вещь, от которой мурашки побежали по спине. Обычная полиция здесь не поможет. Они будут искать следы, отпечатки пальцев, свидетелей. Они будут искать маму в мире, где всё происходит лишь в одном, единственном направлении. А мама затерялась не просто в городе или стране. Она затерялась среди тысяч ветвящихся тропинок реальности. Где-то там, прямо сейчас, в другом варианте вторника, она, возможно, всё ещё наливает себе чай. Или смотрит в окно. Или… её уже везут в той самой чёрной машине мимо нашего двора. Как найти её след? Как отыскать её в этом бесконечном лабиринте, если я сам вижу только одну дорогу — ту, что под моими ногами, ту, что ведёт в пустую, холодную квартиру, пропахшую дурманом?

Я взял в руки мамин блокнот. Обложка была шершавой и чуть липкой от чая. Я открыл первую страницу. Почерк у мамы был красивый, округлый, с завитушками. Но записи в блокноте были сделаны не ручкой. Они были сделаны как будто выцветшими чернилами, серебристо-серыми, едва заметными. И их было много, очень много, строчки наползали друг на друга, пересекались, сливались в сплошную рябь.

«Вариант один: Тимофей берёт зонт. Учительница хвалит. Дождь сильный. Вариант тридцать два: Тимофей забыл сменку. Стоит в коридоре. Физрук мимо прошёл, не заметил. Вариант сто семнадцать: Тимофей пошёл короткой дорогой. Котёнок на дереве. Снял. Порвал рукав. Я зашиваю вечером, пою песню про капитана. Тимофей смеётся…»

Я переворачивал страницу за страницей. Всё это были про меня. Сотни, тысячи маленьких событий моей жизни, разложенные по полочкам, записанные торопливой рукой, чтобы не забыть, чтобы выбрать лучший путь для меня. Мама не просто видела варианты — она их помнила. Она помнила, как я мог упасть, но не упал; как мог заболеть, но выздоровел; как мог поссориться с другом, но помирился. Она была штурманом в моём крошечном мире.

И вдруг, почти в самом конце блокнота, я наткнулся на запись, которая отличалась от всех остальных. Она была сделана не серебристыми, а чёрными, словно уголь, чернилами. Буквы были резкими, угловатыми, совсем не мамиными.

«Вариант НОЛЬ. Точка невозврата. Сегодня мальчик войдёт в пустой дом. Дальше пути нет. Только то, что он выберет сам. Впервые в жизни он не сможет спросить совета. И это единственный способ спасти её. Потому что во всех остальных вариантах она уже мертва».

Я читал эти строчки, и пальцы мои дрожали так, что страница ходила ходуном. Вариант НОЛЬ. Она знала. Она знала, что это случится. И она знала, что впервые в жизни я должен буду выбрать путь сам. Не по её подсказке, не по удобной тропинке, а прорубая свою собственную дорогу сквозь колючие кусты неизвестности.

Но как? Я обычный мальчик. Я не умею видеть варианты. Для меня кипящий чайник — это просто кипящий чайник. А дорога — это просто дорога. Я вижу мир плоским, как фотография.

Я захлопнул блокнот и посмотрел на кухонное окно. За мутным стеклом, по которому бежали струйки дождя, расплывались огни соседних домов. Я смотрел на них и вдруг… мне показалось, что я вижу что-то ещё. Какое-то движение сбоку, ускользающее, как тень от крыла пролетевшей птицы. Я резко повернул голову, но в кухне никого не было. Только эхо тишины.

Я понял, что мне нужно сделать. Я не мог видеть настоящее в объёме, как мама. Но я мог попробовать увидеть следы того, что не случилось, но могло случиться. Нужно было не смотреть на вещи, а смотреть сквозь них. Думать не о том, что я вижу, а о том, чего я не вижу, но что могло бы здесь быть.

Мама говорила: «Каждое событие оставляет эхо во всех слоях реальности. Если что-то не случилось, это не значит, что этого не было. Просто оно случилось где-то рядом».

Я медленно встал из-за стола. Взял с полки мамину любимую чашку — ту, что с голубыми незабудками. Закрыл глаза. Я представил себе не то, как я нашёл квартиру пустой, а то, как я открываю дверь, а мама стоит у плиты и говорит: «Тимоша, а я блинчики пеку. Выбирай: с вареньем или со сметаной?».

И в этот момент у меня в голове что-то щёлкнуло. Нет, я не увидел маму у плиты. Но я вдруг остро почувствовал запах блинного теста. Он был слабым, почти неуловимым, перебиваемый химической вонью, но он БЫЛ. В моей пустой кухне пахло блинами, которых никто сегодня не пёк.

Это был след. Тонкая ниточка, ведущая из моего пустого, серого «варианта ноль» в другой мир. В тот мир, где мама жива, стоит у плиты и ждёт меня.

Я открыл глаза. Запах исчез. Но я знал, что теперь я его не забуду. И я понял, с чего начнутся мои поиски. Нужно идти туда, где эхо реальности звучит громче всего. Туда, где каждый день пересекаются тысячи путей сотен людей.

На вокзал.

Глава вторая, в которой Тимофей узнаёт, что вокзал — это не просто здание с поездами, а живой перекрёсток судеб, и встречает того, кого совсем не ожидал увидеть

Честно говоря, вокзал я никогда не любил. Нет, я не боялся поездов и не пугался толпы. Мне просто всегда казалось, что на вокзале слишком много всего происходит одновременно. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то ест пирожки с капустой, роняя крошки на чемодан, кто-то бежит, расталкивая людей локтями, а кто-то сидит на рюкзаке и тупо смотрит в одну точку уже третий час. И всё это сливается в один сплошной гул, от которого у меня начинала болеть голова. Мама говорила, что это потому, что я «чувствительный к эху событий», хотя сам этого не понимаю.

Но сейчас, стоя на пороге нашей квартиры с её блокнотом в руках, я вдруг подумал: а что, если эта моя «чувствительность» — вовсе не слабость? Что, если вокзал — это именно то место, где я смогу расслышать мамин след среди тысяч чужих голосов?

Нужно было действовать быстро. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как маму увезли. Химический запах в коридоре почти выветрился, растворился в сквозняке из приоткрытой форточки. Я заставил себя подойти к вешалке, снять куртку и надеть её. Движения были механическими, словно не моими. Внутри всё дрожало, но руки почему-то слушались. Я проверил карманы. Ключи от квартиры, немного мелочи, та самая монета в пять рублей, которую я нашёл утром, и мобильный телефон. Телефон! Я же совсем забыл про него. Я схватил трубку и набрал мамин номер. Гудки. Длинные, тоскливые, уходящие в пустоту. Никто не ответил. Я попробовал ещё раз, и ещё. Бесполезно. Экран телефона мигнул и показал низкий заряд батареи. Отлично. Просто замечательно. Ещё и зарядка осталась дома, в розетке у моей кровати. Возвращаться за ней я не стал. Время утекало, как вода сквозь пальцы.