Чайлд М. – Мама, которая знала слишком много (страница 1)
Чайлд М.
Мама, которая знала слишком много
Глава первая, в которой обычный вторник перестаёт быть обычным, а мамины советы оказываются важнее жизни
Если бы вы спросили любого мальчишку или девчонку в нашем дворе, кто живёт в седьмой квартире на третьем этаже, вам бы ответили сразу и без запинки: «Там живёт Тимофей и его мама, тётя Вера». Потом ваш собеседник непременно оглянулся бы по сторонам, понизил голос и добавил, словно сообщая величайшую государственную тайну: «Только тётя Вера у него… странная».
И вот тут я, Тимофей Клюев, должен был бы обидеться. Любой нормальный двенадцатилетний человек на моём месте разозлился бы и полез в драку или, на худой конец, запустил бы в обидчика каштаном. Но я давно перестал это делать. Во-первых, потому что каштаны в нашем дворе перевелись ещё в прошлом году, когда дворник дядя Коля спилил старую ветку. А во-вторых, и это самое главное, моя мама действительно была странной. Но её странность была самой лучшей, самой удивительной и самой тёплой странностью на всём белом свете.
Мама никогда не говорила: «Надень шапку, на улице холодно». Она говорила иначе. Она смотрела куда-то сквозь оконное стекло, будто видела не просто серые облака и мокрых голубей на карнизе, а что-то совсем другое. Её глаза, серые, как осеннее небо, слегка расфокусировались, и она произносила задумчиво:
— Тимоша, если ты выйдешь сейчас в синей шапке с помпоном, ты, конечно, не замёрзнешь, но помпон оторвётся в лифте, когда ты будешь помогать поднимать коляску Марии Петровны с пятого этажа, и ты расстроишься, потому что я вязала его три вечера. Если выйдешь в зелёной, тебя облает собака у второго подъезда, ты испугаешься и уронишь телефон в лужу, а он дорогой. Но… есть третий путь. Возьми серую, ту, что с подкладкой из старого пледа, и иди не через двор, а вдоль забора стройки. Там ты найдёшь пять рублей, и в школе буфетчица даст тебе за них лишнюю булочку с корицей, хотя обычно их не хватает. Только смотри не споткнись о кабель возле синего щитка.
Вот так она разговаривала. Всегда. Не советы, а какой-то лабиринт из тысячи дверей, из которых она видела открытыми все сразу, а я, сколько ни щурился, видел только одну — ту, что прямо перед моим носом. Я иногда думал, каково это — жить в голове у моей мамы. Наверное, там постоянный шум, как на вокзале в час пик, только вместо поездов — вереницы событий, где каждое мое чихание ветвится на десятки последствий.
Утром того самого дня, когда обычный вторник закончился, едва успев начаться, мама готовила мне бутерброды с сыром. Я сидел на табуретке и сражался со шнурком на левом ботинке. Узел затянулся так туго, будто на нём тренировался морской волк.
— Не дёргай, — не оборачиваясь, сказала мама. — Если дёрнешь сейчас, шнурок порвётся, ты возьмёшь запасной из коробки в коридоре, но он окажется чёрным, а не белым, и Вадим Петрович из параллельного класса начнёт дразниться, что ты «разношнурный клоун». Ты смутишься, на физкультуре не поймаешь мяч и расстроишься на целый день. А если подцепишь его маникюрными ножничками с полки и аккуратно подденешь узелок иголкой, у тебя уйдёт на минуту больше, но ты выйдешь из дома в хорошем настроении и напишешь контрольную по математике на четвёрку, хотя готовился на трояк. Выбирай.
Я вздохнул. Выбор для меня был очевиден, ведь мама уже проложила в моей голове единственно верную тропу. Я потянулся за ножничками. В этом был весь секрет нашей жизни. Мама не указывала, что делать. Она просто показывала последствия, а дорогу выбирал я сам. Чаще всего — ту, где шнурки были белыми, настроение хорошим, а булочки с корицей оказывались самыми вкусными.
Маму звали Вера. Вера Александровна Клюева. Соседи считали её кто — колдуньей, кто — святой, кто — просто безобидной чудачкой. Участковый врач дядя Миша говорил, что у неё «очень развитая интуиция на фоне переутомления». Но я-то знал правду. Это была не интуиция. Интуиция подсказывает: «Может, не стоит ходить этой тёмной подворотней». А мама видела, как именно мне дадут по голове ранцем, если я туда пойду, и как меня угостят ириской, если я выберу освещённую дорожку мимо аптеки. Она видела не будущее, а настоящее. Но не такое, каким его видим мы — плоским и единственным. Она видела его объёмным, шершавым, ветвящимся, как корни старого тополя, что рос под нашим окном.
Она могла смотреть на кипящий чайник и видеть тридцать три варианта: в одном чайник свистел громко и будил кота, в другом — крышка слетала от пара, в третьем — вода закипала бесшумно и остывала ровно за время, пока заваривался чай. И она всегда, повинуясь какому-то внутреннему чутью или мелкой моторике пальцев, чуть-чуть, на волосок, поворачивала ручку конфорки так, чтобы сбылся лучший вариант.
Иногда её советы звучали совсем уж дико. Помню, прошлой зимой, когда мы лепили снеговика во дворе, она вдруг замерла с ведром в руках, которое должно было стать шапкой, и сказала:
— Тимофей, отойди на три шага влево. Сейчас из окна второго подъезда вылетит подушка. Если ты останешься на месте, тебе на голову упадёт снег с козырька, ты промочишь варежки, а в доме как раз выключили отопление, и ты будешь ходить с ледяными руками до вечера, пока я не соображу греть их утюгом через полотенце. В варианте со смещением влево подушка пролетит мимо, зато ты увидишь, как смешно дядя Коля будет за ней бежать в тапках по снегу, и настроение у тебя поднимется на неделю вперёд.
Я отошёл. Через три секунды из форточки с шумом вывалилась большая клетчатая подушка. А следом за ней, запыхавшись, выбежал дворник дядя Коля в одних шерстяных носках и огромных галошах на босу ногу. Мы с мамой смеялись так, что у меня заболел живот. Соседка сверху, баба Нюра, которая сушила эту подушку на батарее, кричала на весь двор про какие-то сквозняки. А я смотрел на маму и думал: «Как это у неё получается? Почему я не умею видеть хотя бы на шаг дальше своего носа?».
Мама говорила, что это дар и наказание одновременно. Она уставала от этого шума в голове. Иногда по вечерам она сидела в кресле, закрыв глаза, и тихонько массировала виски. Я знал, что в такие моменты она пытается выбрать тишину, хотя бы на время отключиться от тысяч голосов возможностей. Я подходил, обнимал её, и она улыбалась, не открывая глаз, и гладила меня по голове.
— Сынок, — сказала она тем утром, когда я наконец справился со шнурком и потянулся за бутербродом. — Сегодня вторник. День, когда реальность любит устраивать черновики, а потом резко их переписывать. Будь внимателен. Я чувствую, что вариантов сегодня слишком много, как будто воздух наэлектризован.
— Как перед грозой? — спросил я, жуя хлеб с сыром.
— Как перед цунами, — серьёзно ответила мама. — Только не из воды, а из событий. Я видела сегодня утром, как ты возвращаешься домой. Тысячу раз. И только в трёхстах из них я тебя встречаю. В остальных семистах дверь открываешь ты сам. Один.
Она сказала это так спокойно, что я не придал значения. Ну, подумаешь, открою дверь сам. Мало ли у мамы дел в магазине или у подруги. Я доел завтрак, чмокнул маму в щёку, пахнущую ванилью и почему-то немного — аптечными травами, и побежал в школу.
В тот день всё шло наперекосяк с самого начала, хотя мама и проложила для меня тропу к четвёрке по математике. Всё началось с того, что по дороге вдоль забора стройки я действительно нашёл пять рублей. Монета блестела в луче пробившегося сквозь облака солнца, словно маленькое золотое сердечко. Я обрадовался, сунул её в карман, но тут же вспомнил про мамино предупреждение о кабеле. Остановился, посмотрел под ноги. Кабеля не было. Я сделал ещё шаг. И в этот момент земля под ногой чуть просела. Я едва успел перепрыгнуть на сухой асфальт, как из-под земли выскользнул чёрный скользкий провод, который до этого прятался в грязи. Если бы я наступил, точно растянулся бы во весь рост.
«Спасибо, мам», — подумал я и побежал дальше.
В школе буфетчица тётя Люся, толстая, румяная женщина с золотыми зубами, и правда вдруг подмигнула мне и сунула в руку лишнюю булочку с корицей, забрав мою пятёрку.
— Последняя осталась, Клюев, — прошептала она. — Только никому. А то все захотят.
Я кивнул и отошёл, счастливый и набитый сладкой сдобой. Математику я написал на твёрдую четвёрку, и Вадим Петрович, главный задира класса, который обычно цеплялся ко мне из-за любой мелочи, сегодня был занят тем, что списывал у отличницы Сони и вообще на меня не смотрел. Казалось бы, день удался. Но внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, с самого утра сидел холодный, липкий комочек тревоги. «В семистах вариантах я открою дверь сам».
После уроков я не пошёл гулять с ребятами. Меня словно магнитом тянуло домой. Я бежал быстрее обычного, перепрыгивая через лужи, отражающие хмурое небо. Солнце, которое светило утром, затянули низкие, будто набухшие чернилами, облака. Поднялся ветер. Он трепал мои волосы и кидал в лицо мелкие капли начинающегося дождя.
Возле нашего подъезда стояла странная машина. Большая, чёрная, с тонированными стёклами, за которыми ничего не было видно. Раньше я её здесь не замечал. Обычно у нас во дворе парковались старые «Жигули» дяди Коли да красный «Москвич» зубного врача с первого этажа. А эта машина выглядела чужеродно, как хищная акула, заплывшая в пруд с карасями.