Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 9)

— Осторожнее! — заботливо командовал он. — Полегче! Если ничего не разобьёте — каждому по кружке грога!

Когда последнюю небольшую бочку подняли на борт и отправили вниз, хирург облегчённо вздохнул. Я стоял неподалёку и видел, как он впервые за всё время взглянул на остров. Затем поймал мой взгляд, вынул платок и стал вытирать пылающее лицо.

— Один остров похож на другой как две горошины, — равнодушно заметил он.

После отплытия с Тенерифе Блай разделил команду на три вахты, назначив Кристиана исполняющим обязанности лейтенанта и поручив ему третью вахту. Блай давно знал его по торговле с Вест-Индией и считал себя другом и благодетелем Кристиана. Дружба эта проявлялась своеобразно: сегодня он приглашал Кристиана обедать или ужинать с собой, а завтра в присутствии команды осыпал его самой грубой бранью.

Но само назначение действительно было для Кристиана большим благодеянием. Если плавание завершится удачно, вероятность того, что Адмиралтейство утвердит его в должности, была очень высока, и тогда Кристиан получит офицерский патент Его Величества. Теперь он официально числился среди джентльменов вместе с мичманами и Блаем. А у Фрайера появился повод для недовольства — против капитана и, как нередко бывает с человеческой природой, одновременно против своего бывшего подчинённого.

Причин для недовольства на переходе от Тенерифе к мысу Горн вообще хватало. Пища на британских кораблях всегда была скверной и выдавалась скупо — в последующие годы именно это заставило многих наших моряков переходить на американские суда. Но на «Баунти» качество провизии оказалось хуже, а нормы меньше всего, что кому-либо из нас прежде доводилось видеть.

Когда Блай собрал команду на корме, чтобы зачитать приказ о назначении Кристиана исполняющим обязанности лейтенанта, он одновременно объявил, что из-за неопределённой продолжительности плавания и позднего сезона, из-за которого оставалось неясным, удастся ли вообще пройти мыс Горн, необходимо сократить норму хлеба до двух третей обычной. Понимая необходимость экономии, матросы приняли это спокойно. Но на солонину и свинину жаловаться не перестали.

Отдельного казначея на борту не было. Его обязанности исполнял сам Блай при помощи своего писаря Сэмюэла — самодовольного, плотно сжавшего губы маленького человека, которого команда не без оснований считала капитанским осведомителем. Его ненавидели почти все. И было замечено, что человек, слишком открыто показывавший неприязнь к мистеру Сэмюэлу, вскоре непременно попадал в неприятности с лейтенантом Блаем. Сэмюэл выдавал продукты поварам артелей. Каждый раз, когда вскрывали новую бочку солонины, лучшие куски откладывались в капитанскую каюту, а всё остальное — едва пригодное для человеческой пищи — раздавали людям даже без взвешивания.

— Четыре фунта, — объявлял Сэмюэл и заносил число в книгу, хотя каждому было видно, что мяса там едва ли набиралось три.

Моряк способен терпеть многое, но мелочную жадность среди своих презирает сильнее всего. А редкий для флота тип скупого офицера вызывает у людей настоящую ненависть. Сурового капитана матросы ещё способны вынести. Но ничто не толкает британского моряка к мятежу быстрее, чем подозрение, что капитан набивает собственный карман за счёт команды. И вскоре на «Баунти» произошёл случай, который заставил людей заподозрить Блая именно в этом.

Погода стояла хорошая. Однажды утром подняли крышку главного люка и вынесли на палубу запас сыра, чтобы проветрить его. Блай не упускал ни одной мелочи в управлении судном. В подобных вопросах он проявлял такую мелочность, которая плохо вязалась с офицерским званием. Нежелание доверять подчинённым даже обычное исполнение их обязанностей нередко бывает недостатком офицеров, поднявшихся из низов — «влезших через клюз», как говорят моряки, — и именно поэтому такие командиры редко пользуются любовью людей.

Блай лично стоял рядом с бондарем Хиллбрандтом, пока тот ослаблял обручи и вскрывал бочки с сыром. В одной из них недосчитались двух головок примерно по пятьдесят фунтов каждая. Блай мгновенно взорвался.

— Украли, клянусь Богом! Хиллбрандт рискнул возразить:

— Возможно, сэр, вы припомните, что ещё в Дептфорде эту бочку открыли по вашему приказу, а два сыра отправили на берег.

— Наглый мерзавец! Молчать!

Кристиан и Фрайер находились в этот момент на палубе. Блай обвёл их и стоявших рядом матросов чёрным взглядом.

— Проклятая шайка воров! Все сговорились против меня — и офицеры, и команда. Но я вас укрощу. Клянусь Богом, укрощу! Он повернулся к бондарю:

— Ещё одно слово — и прикажу привязать вас и выпороть до костей!

После чего резко развернулся к корме и заорал вниз:

— Мистер Сэмюэл! Немедленно на палубу! Писарь торопливо прибежал на зов.

— Два сыра украдены, — сказал Блай. — Прекратить выдачу сыра. Всем — офицерам тоже. До тех пор, пока недостача не будет возмещена.

Фрайер был глубоко оскорблён, хотя в тот момент ничего не сказал. Что чувствовал Кристиан, человек щепетильной чести, догадаться было нетрудно. Матросы к тому времени тоже прекрасно поняли, откуда дует ветер. В следующий постный день, когда им выдали только масло, они отказались его принимать, заявив, что взять масло без сыра означало бы молчаливо признать факт кражи.

Один из матросов, Джон Уильямс, открыто заявил в кубрике, что именно он собственноручно отвозил эти две головки сыра в дом мистера Блая вместе с бочкой уксуса и ещё несколькими вещами, отправленными на лодке из Лонг-Рич. К этому времени личные запасы, купленные в Спитхеде, начали заканчиваться, и вся команда, как говорят моряки, перешла «от пиршества к королевскому пайку».

Наши сухари только начинали обзаводиться червями и в целом были ещё неплохи, хотя для их твёрдой сердцевины, которую мичманы называли «орехом», требовались зубы лучше моих. А солёное мясо было неописуемо скверным. Однажды утром я встретил Александра Смита, который в тот день готовил для своей артели. Он показал мне кусок, только что вынутый из бочки: тёмный, каменно-твёрдый, отвратительный на вид ком, блестящий от соли.

— Взгляните, мистер Байам, — сказал Смит. — Как думаете, что это такое? Точно не говядина и не свинина! Помню, два года назад на старой «Антилопе» бондарь нашёл на дне бочки три подковы!

Он закинул косицу за плечо и переложил огромный комок табака за другую щёку.

— Видели провиантские склады в Портсмуте, сэр? Пройдите там ночью — услышите, как собаки лают и лошади ржут! А ещё скажу вам то, чего молодые джентльмены не знают.

Он осторожно оглядел палубу и понизил голос:

— Чернокожему ночью там лучше не показываться. Иначе и его запихнут в такую бочку! Он выразительно щёлкнул пальцами.

Смит очень почитал Старого Вакха, которого знал по другим кораблям. Через несколько дней он передал мне маленькую деревянную коробочку.

— Для хирурга, сэр. Передадите?

Это была табакерка из тёмного красноватого материала, похожего на красное дерево, с аккуратно пригнанной крышкой. Работа была прекрасная — вырезанная и отполированная с настоящим матросским мастерством. В тот же вечер я нашёл время зайти к хирургу. Вахту нёс Кристиан. Мы с Тинклером состояли в вахте мистера Фрайера, а третьей командовал мистер Пековер — невысокий, мощно сложенный мужчина лет сорока — сорока пяти, который едва мог припомнить время, когда не был моряком. Добродушное лицо его почернело под солнцем Вест-Индии, а руки были покрыты татуировками. Я застал Пековера вместе с хирургом и Нельсоном — втроём они теснились на койке.

— Заходите! — крикнул Старый Вакх. — Подождите, молодой человек, сейчас устроим вам место.

Он неожиданно проворно вскочил и подкатил к двери маленькую бочку. Пековер открыл кран, и пенящееся вино потекло в оловянную кружку. Прежде чем сесть на бочку с кружкой в руке, я передал хирургу табакерку.

— От Смита, говорите? Очень мило! Очень мило с его стороны! Я прекрасно помню Смита ещё по старой «Антилопе». Верно, Пековер? Кажется, я иногда угощал его каплей грога. А почему бы и нет? Жаждущий человек всегда трогает моё сердце.

Он с удовлетворением оглядел каюту, почти до самых потолочных брусьев заставленную маленькими бочонками со спиртным и вином.

— Слава Богу, ни я, ни мои друзья не узнаем жажды в этом плавании!

Нельсон протянул руку за табакеркой и стал внимательно её рассматривать.

— Всегда буду поражаться изобретательности наших моряков, — сказал он. — Любой береговой мастер со всеми своими инструментами мог бы гордиться такой работой. И дерево отличное, прекрасно отполировано. Наверное, красное дерево, хотя рисунок несколько необычен.

Вакх с насмешкой посмотрел на Пековера. Канонир ответил широкой ухмылкой.

— Дерево? — переспросил хирург. — Ну, я слышал, что это называли и деревом, и словами похуже. Дерево, которое когда-то мычало, а может, если верить рассказам, ещё и ржало или лаяло. Он сделал паузу.

— Говоря прямо, дорогой Нельсон, ваше «красное дерево» — старая корабельная солонина. Собственность Его Величества!

— Боже мой! — воскликнул Нельсон и с настоящим изумлением снова осмотрел табакерку.

— Именно! Солонина! Выглядит не хуже красного дерева и не менее долговечна. Говорят, ею даже предлагали обшивать наши вест-индские фрегаты — якобы морской червь её не берёт!