Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 11)

Впервые я попробовал акулу вечером у берегов Бразилии. Стоял полный штиль. Паруса безжизненно висели на реях и лишь слегка шевелились, когда корабль плавно покачивался на слабой северной зыби. У шпиля стоял Джон Миллс, помощник канонира, держа в руке толстую свёрнутую лесу. Он был старым моряком, служил в вахте Кристиана и прежде ходил в Вест-Индию на «Медиаторе» капитана Катберта Коллингвуда. Я не любил этого высокого, костлявого, мрачного старого матроса, однако с интересом наблюдал, как он готовил наживку.

Рядом стояли двое его товарищей — Браун, помощник ботаника, и Норман, помощник плотника. Артель пожертвовала большим куском солёной свинины. Если акула сорвётся, потерю понесут все; если поймается — добычу разделят. Как раз под носом корабля прошла акула футов десяти длиной. Я перегнулся через борт, стараясь не упустить зрелище. В следующую секунду у приманки мелькнула небольшая полосатая рыбка, похожая на скумбрию.

— Рыба-лоцман! — крикнул Норман. — Осторожно, акула идёт!

— Чёрт тебя побери! — рявкнул Миллс. — Не прыгай как обезьяна, спугнёшь!

В синей воде под приманкой медленно поднималось уродливое желтоватое пятно. Все взгляды были прикованы к акуле. Она повернулась на бок, раскрыла пасть и проглотила свинину.

— Села, клянусь Богом! — заорал Миллс, выбирая лесу. — Ну, братцы, тащим на палубу!

Леса была крепкой. Люди навалились дружно, и через мгновение акула уже билась на палубе. Миллс схватил топор и тяжело ударил её по рылу. В следующую секунду на ещё содрогающееся тело уселись верхом шесть или семь человек и с ножами принялись резать добычу. Зрелище было настолько нелепым, что трудно было не рассмеяться. Миллсу по праву ловца принадлежала голова, поэтому он сидел впереди. Каждый из остальных старался усесться как можно дальше к хвосту, чтобы увеличить свою долю, и резал мясо в нескольких дюймах от зада соседа.

— Осторожнее там!

— Смотри, а то отрежу тебе кусок задницы!

Через три минуты бедная акула была разделена на столько огромных ломтей, сколько людей сидело на ней. Палубу вымыли. Миллс собирал свою долю, когда вперёд неторопливо подошёл мистер Сэмюэл.

— Отличный улов, дружище, — сказал он своим покровительственным тоном. — Мне ведь положен кусочек?

Как и почти все на «Баунти», Миллс терпеть не мог писаря. Сэмюэл не пил ни рома, ни вина, и команда подозревала, что он копит собственную норму спиртного, чтобы потом выгодно продать на берегу.

— Значит, вам непременно нужен кусок? — проворчал Миллс. — Тогда мне непременно нужен стакан грога. И покрепче, если вы сегодня хотите есть акулу.

— Ну полно, дружище! — раздражённо сказал Сэмюэл. — У вас там рыбы на дюжину человек.

— А у вас грога припрятано на тысячу!

— Это для капитанского стола.

— Тогда поймайте капитану акулу сами. Эта моя. Ему и без того достаётся лучший хлеб и лучшие куски из бочки.

— Вы забываетесь, Миллс! Дайте мне кусок — вон тот, большой, — и я ничего не скажу.

— Ничего не скажете? Вот вам ваш кусок!

С этими словами Миллс со всей силы метнул десяти- или двенадцатифунтовый ломоть сырой рыбы прямо в лицо Сэмюэлу. Писарь рухнул на палубу. Миллс повернулся и, ругаясь себе под нос, ушёл вниз. Сэмюэл поднялся — не забыв подобрать свою акулу — и медленно направился к корме. Взгляд его не предвещал Миллсу ничего хорошего. Новость разнеслась по кораблю мгновенно. Впервые за всё плавание Миллс стал всеобщим любимцем, хотя никто не сомневался, что наказания ему не избежать. Как выразился Старый Вакх вечером:

— Самое меньшее, на что он может рассчитывать, — красная рубашка у трапа. Сэмюэл — червь, причём мерзкий червь, но дисциплина есть дисциплина, чёрт возьми!

Я убеждён, что когда-нибудь настанет день, когда телесные наказания на кораблях Его Величества будут отменены. Это чрезмерно жестокий способ наказания: у достойного человека он убивает чувство собственного достоинства, а дурного делает ещё хуже. Сухопутные люди почти не представляют, что такое порка у корабельного трапа. Удары наносятся со всей силой мощной руки, и каждый буквально выбивает воздух из тела. Уже первый удар сдирает кожу там, где ложатся узлы. После шести вся спина превращается в сплошную рану. После двенадцати плеть глубоко входит в мясо, и спина становится ужасной красной массой.

А ведь шесть дюжин ударов считались вполне обычным наказанием. Как и ожидалось, Миллс провёл ночь в кандалах. На следующее утро я узнал, что товарищи сохранили для него всю свою порцию грога, чтобы подкрепить перед неизбежной поркой. В шесть склянок Блай вышел на палубу и приказал Кристиану собрать всех для присутствия при наказании. Погода стала прохладнее; «Баунти», поставив все паруса, легко шёл на юг при слабом северо-западном ветре. Приказ передали вперёд. Я присоединился к офицерам на корме, а матросы выстроились вдоль бортов и на рангоутных балках. Никто не говорил.

— Приготовить решётки, — резко приказал Блай.

Плотник с помощниками принёс две деревянные решётки, которыми закрывали люки. Одну положили на палубу, вторую поставили вертикально и закрепили у подветренного трапа.

— Решётки готовы, сэр, — доложил Перселл.

— Джон Миллс! Вперёд!

Миллс вышел из строя товарищей. От выпитого рома лицо его горело. Он был одет в лучшую одежду — старый матросский обычай, словно чистота и опрятность могли смягчить наказание. Однако в его осанке всё ещё чувствовался вызов. Он был жёстким человеком и считал, что с ним поступили несправедливо.

— Хотите что-нибудь сказать? — спросил Блай.

— Нет, сэр, — угрюмо ответил Миллс.

— Раздеться!

Он сорвал рубаху, бросил её товарищу и с обнажёнными плечами подошёл к решётке.

— Привязать.

Квартирмейстеры Нортон и Ленклеттер, старые моряки с косицами, выполнявшие эту работу десятки раз, привязали вытянутые руки Миллса к вертикальной решётке.

— Готов, сэр!

Блай снял шляпу. Все на корабле последовали его примеру. Он раскрыл Военно-морские статьи и торжественным голосом прочёл положение о наказании за мятежное поведение. Моррисон тем временем развязывал красный суконный мешок с плетью.

— Три дюжины, мистер Моррисон, — сказал Блай. — Исполняйте долг.

Моррисон был человеком добрым и склонным к размышлениям. Мне было тяжело за него: я знал, что он ненавидит порку и понимает несправедливость наказания. Но под пристальным взглядом капитана он не мог ослабить удары. Хотел он того или нет, сейчас Моррисон был орудием Блая. Он подошёл к решётке, пропустил хвосты плети между пальцами, отвёл руку и ударил. Миллс невольно дёрнулся. Плеть со свистом рассекла спину, и из груди вырвалось тяжёлое:

— Ух!

На белой коже мгновенно поднялся широкий красный рубец, по краям показались капли крови. Миллс был крепким, суровым человеком. Первую дюжину он выдержал без крика, хотя к тому времени вся его спина от шеи до пояса представляла собой кровавую рану. Блай наблюдал, скрестив руки.

— Я покажу ему, кто капитан этого корабля, — спокойно сказал он Кристиану. — Клянусь Богом, покажу.

На восемнадцатом ударе самообладание Миллса сломалось. Он корчился у решётки, крепко стиснув зубы; кровь стекала по спине.

— О! Господи! О!

— Мистер Моррисон! — резко окликнул Блай. — Бейте как следует.

Моррисон провёл хвосты плети между пальцами, очищая их от крови и кусочков кожи, и под взглядом капитана нанёс оставшиеся удары. Для меня это тянулось бесконечно. Когда Миллса отвязали, лицо его стало почти чёрным. Он сразу рухнул на палубу. Старый Вакх доковылял вперёд и приказал отнести его в лазарет и промыть раны рассолом. Блай спокойно направился к трапу.

Матросы молча разошлись по своим обязанностям. В начале марта нам приказали убрать лёгкую тропическую одежду и достать тёплые вещи, приготовленные специально для прохождения мыса Горн. Брам-стеньги спустили, поставили новые паруса, корабль готовили к тяжёлым ветрам и морям.

С каждым днём становилось холоднее. Я всё охотнее проводил редкие свободные вечера либо у Старого Вакха и его приятелей, либо в нашем мичманском кубрике. Теперь вместе с нами столовались хирург, Стюарт, Хейворд, Моррисон и Нельсон. Мы прекрасно ладили, если не считать того, что Хейворд никогда не забывал: по сроку службы я был младше его, — и постоянно выставлял напоказ знание морского дела, действительно превосходившее моё.

Для каждого человека на борту те дни и ночи были мучением. Порой ветер заходил к юго-западу, налетали снежные шквалы, и нам приходилось поворачивать на левый галс. Иногда шторм усиливался до урагана, и мы лежали в дрейфе под клочком стакселя, тяжело ныряя в разбивающиеся волны. Корабль был новым и крепким, но от постоянного напряжения швы начали расходиться, и насосы приходилось пускать каждый час. Люки почти всё время были задраены. Когда потекла носовая палуба, Блай приказал людям подвешивать гамаки в большой кормовой каюте.

Наконец даже железная решимость капитана дала трещину. К огромному облегчению всей команды он приказал отвернуть и идти к мысу Доброй Надежды. Последовавшая хорошая погода и быстрый переход на восток заметно подняли настроение. У мыса Горн мы наловили множество морских птиц и держали их в клетках, сделанных плотником. Лучше всего оказались пинтадо и альбатросы: несколько дней откармливания молотым зерном превращали их, по нашему голодному мнению, почти в уток и гусей.