Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 12)

Свежая пища прекрасно подействовала на больных. Когда настроение улучшилось, мичманы «Баунти» снова принялись за обычные для молодых моряков шалости. Никто из нас не избежал наказания на мачте, и, надо признать, чаще всего мы его вполне заслуживали. Особенно часто попадался Тинклер — маленький сорванец, любимец всего корабля. Однажды холодной лунной ночью, когда мы находились на долготе Тристан-да-Куньи, суровость Блая к нему стала предостережением для всех нас и вызвала немало ропота среди матросов.

В левобортном кубрике находились Халлет, Хейворд, Тинклер и я. На вахте стояла команда канонира, а Стюарт и Янг были на палубе. Мы уже поужинали и коротали время за игрой, которую называли «Эйблуэкетс» — на берегу я никогда такой не встречал. Сначала раздавали карты, но называть их картами запрещалось: это были «Добрые книги». Стол назывался «Зелёной доской», рука — «Ластой», свет — «Огоньком» и так далее. Если кто-нибудь забывался и говорил «стол» или «карта», остальные немедленно кричали:

— Вахта!

Провинившийся должен был протянуть «Ласту», и каждый по очереди крепко бил его чулком, набитым песком, при этом повторяя ошибочно сказанное слово. Если от боли человек ругался — а случалось это часто, — снова раздавалось:

— Вахта! И весь круг начинался сначала.

Игра, как нетрудно догадаться, была весьма шумной. В тот вечер Тинклер нечаянно произнёс слово «стол».

— Вахта! — заорал Хейворд, любивший покомандовать.

Когда очередь бить дошла до него, он приложился настолько сильно, что мальчишка взвизгнул:

— Ай! Чёрт бы тебя побрал!

— Вахта! — снова заревел Хейворд.

И почти одновременно с кормы донёсся другой рёв — Блай сердито требовал корабельного капрала. Тинклер и Халлет метнулись в свой кубрик по правому борту. Хейворд мгновенно погасил свет, сбросил туфли и куртку, прыгнул в гамак, натянул одеяло до подбородка и принялся мерно похрапывать. Я последовал его примеру. А маленький Тинклер в панике, должно быть, лёг как был — в одежде и обуви. Через мгновение в тёмный кубрик ввалился Черчилль, оружейный старшина.

— Ну-ну, молодые джентльмены, хватит притворяться!

Он прислушался к нашему дыханию, ощупал нас, проверяя, сняты ли куртки и туфли, и, ворча, отправился в соседнее помещение. Халлет успел подготовиться, как и мы. А Тинклера поймали с поличным.

— Вставайте, мистер Тинклер, — прогудел Черчилль. — Похоже, сегодня вам на мачту. Ночь чертовски холодная. Я бы вас отпустил, если бы мог. Вы, молодые джентльмены, своими проклятыми выходками полкорабля не даёте спать.

Он увёл его к корме. Вскоре раздался резкий голос Блая:

— Чёрт побери, мистер Тинклер! Вы что, думаете, это кабак? Клянусь Богом, я уже готов приказать связать вас и познакомить с верёвочным концом! На мачту!

На рассвете следующего утра Тинклер всё ещё находился на салинге грот-брам-стеньги. Небо было ясным, но сильный западно-юго-западный ветер пронизывал ледяным холодом. Блай вышел на палубу и крикнул наверх, чтобы мальчик спускался. Ответа не было. Он крикнул снова. Тишина. По слову Кристиана один из марсовых стремительно полез наверх. Добравшись до салинга, он крикнул вниз, что Тинклер, похоже, умирает и оставлять его нельзя — может сорваться.

Тогда наверх поднялся сам Кристиан. Он отправил матроса вниз за блоком, устроил простейший подъём на фале лиселя и осторожно спустил Тинклера на палубу. Мальчик был синий от холода, не мог стоять и почти не говорил. Мы уложили его в гамак, обмотали тёплыми одеялами. Старый Вакх тут же появился с кружкой своего универсального лекарства. Он нащупал пульс, приподнял мальчику голову и стал понемногу вливать ложкой чистый ром. Тинклер закашлялся и открыл глаза. На щеках появился слабый румянец.

— Ага! — воскликнул хирург. — Нет ничего лучше рома, мой мальчик! Вот так, ещё глоточек. Хорошо! Теперь побольше. Клянусь Богом, ром — лекарство всему! Сейчас поставим вас на ноги. А раз уж вспомнили… пожалуй, и мне не помешает капля. Для оживления мёртвых, так сказать!

Тинклер, кашляя от обжигавшего горло напитка, всё-таки улыбнулся. Через два часа он уже был на палубе и, казалось, совершенно оправился. 23 мая мы бросили якорь в Фолс-Бей неподалёку от Кейптауна. Столовую бухту в это время года считали ненадёжной из-за сильных северо-западных ветров. Корабль требовал полной конопатки: после мыса Горн течь стала настолько сильной, что насосы приходилось пускать ежечасно. Паруса и снасти тоже были в жалком состоянии, а хронометр отправили на берег для проверки хода.

29 июня мы вышли из бухты, проходя мимо голландского форта и отсалютовав ему тринадцатью выстрелами. О долгом, холодном и унылом переходе от мыса Доброй Надежды до Земли Ван-Димена у меня сохранилось мало воспоминаний. День за днём мы мчались под сильными западными и юго-западными ветрами, неся лишь фок и грот-марсель с двумя рифами. В этих широтах волны, ничем не прерываемые на протяжении тысяч миль, поднимались подобно горным хребтам. Дважды, когда ветер усиливался до шторма, Блай едва не загнал корабль под воду, прежде чем мы успели убрать паруса и лечь в дрейф.

Я заметил, что при юго-западном и западно-юго-западном ветре нас сопровождали огромные стаи птиц — пинтадо, альбатросы и голубые буревестники. Но стоило ветру хотя бы на час повернуть к северу, как птицы исчезали. Их возвращение почти неизменно предвещало новый южный ветер. 20 августа мы увидели скалу Мьюстон у юго-западного мыса Земли Ван-Димена, примерно в шести лигах к северо-востоку. Два дня спустя бросили якорь в бухте Адвенчер.

Там мы провели две недели: заготавливали дрова, набирали воду и пилили доски, необходимые плотнику. Место было мрачным. Со всех сторон бухту окружали леса высоких прямых эвкалиптов, многие из которых поднимались на сто пятьдесят футов, причём первые шестьдесят или восемьдесят футов ствола оставались без единой ветви. С деревьев клочьями свисала кора, на земле она лежала гниющими полосами.

Птиц почти не было слышно. Из зверей я видел только одно небольшое животное вроде опоссума, юркнувшее в полое бревно. Люди здесь тоже жили, но были пугливы, словно дикие звери: чёрные, нагие, непривычного для нас вида, с волосами, растущими небольшими клочками, и голосами, напоминавшими гусиное гоготанье. Несколько раз я видел небольшие группы, однако при нашем появлении они сразу убегали.

Блай назначил меня старшим над группой, отправленной за водой. Нам дали большой катер и велели наполнять бочки в овраге у западного края пляжа. Рядом Перселл устроил пилораму и вместе с помощниками Норманом и Макинтошем и двумя матросами заготавливал доски. Они свалили два или три огромных эвкалипта, но, осмотрев древесину, плотник признал её негодной и приказал перейти на более мелкие деревья другого вида, с грубой корой и плотной красноватой древесиной.

Однажды утром, когда я наблюдал за наполнением бочек, появился Блай с охотничьим ружьём на руке. Рядом шёл Нельсон. Капитан посмотрел в сторону пилорамы и остановился.

— Мистер Перселл! — резко позвал он.

— Да, сэр.

Плотник «Баунти» в некоторых отношениях был очень похож на капитана. Если не считать хирурга, он был самым старым человеком на борту и почти всю жизнь провёл в море. Свой ремесло он знал так же хорошо, как Блай — навигацию. И характер имел такой же властный, а вспышки гнева — столь же внезапные и яростные.

— Чёрт возьми, мистер Перселл! Эти брёвна слишком малы для досок. Я ведь приказал вам использовать большие деревья.

— Приказали, сэр.

— Тогда выполняйте приказ, а не тратьте время.

— Я не трачу время, сэр, — ответил плотник, краснея. — Древесина больших деревьев никуда не годится. Я убедился в этом после того, как несколько свалил.

— Не годится? Чепуха! Мистер Нельсон, разве я не прав?

— Я ботаник, сэр, — осторожно ответил Нельсон. — Не претендую на знания плотника в вопросах древесины.

— Вот именно, — вставил Перселл. — А плотник в древесине разбирается. Если распилить эти большие деревья, доски ни на что не будут годны. Блай не выдержал.

— Делайте, что вам приказано, мистер Перселл! Я не намерен спорить ни с вами, ни с кем другим из моих подчинённых.

— Хорошо, сэр, — упрямо сказал плотник. — Значит, большие деревья. Но предупреждаю: доски будут бесполезными. Плотник знает своё дело не хуже, чем капитан своё.

Блай уже отвернулся, но мгновенно развернулся обратно.

— Старый мятежный ублюдок, вы зашли слишком далеко! Мистер Норман, принимайте работу здесь. Мистер Перселл, немедленно явитесь к лейтенанту Кристиану. Пятнадцать суток в кандалах.

Мне пришлось отвезти Перселла на корабль. Старик был багровым от ярости. Челюсти сжаты, кулаки стиснуты так сильно, что на предплечьях вздулись вены.

— Ублюдком меня называет, — бормотал он, ни к кому не обращаясь. — И в кандалы сажает за то, что я исполняю долг. Это ему так не пройдёт, клянусь Богом. Вот вернёмся в Англию — увидит. Я свои права знаю.

Мы всё ещё жили на самом скудном пайке. Адвенчер-Бей почти ничего не могла предложить ни больным, ни здоровым. Сколько ни тянули невод, рыбы попадалось мало, да и та была посредственной. Мидии на скалах сначала показались приятным разнообразием, но вскоре выяснилось, что они ядовиты. Пока Блай лакомился дикими утками, которых сам подстреливал, команда почти голодала. Среди офицеров недовольство росло.