Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 14)

— Не такое уж плохое плавание… Всего четверо с цингой — неделя на берегу, и поставим их на ноги… Корабль крепок как орех… Якорная стоянка здесь так себе… Скоро перейдём из Матаваи… Прекрасное место, чтобы освежить команду и пополнить запасы…

Я стоял в вахте Фрайера. Ближе к полуночи штурман заметил, как я подавляю зевок: я уже много часов не спал.

— Поспите немного, мистер Байам, — добродушно сказал он. — Всё спокойно. Если понадобитесь, я разбужу.

Я устроился в тени кнехтов позади главного люка и лёг прямо на палубе. Глаза слипались, но заснул я не сразу. Когда проснулся, на востоке уже серел рассвет. За ночь нас немного снесло на запад. Теперь «Баунти» лежал напротив долины Вайпупу, откуда к морю выходит река у мыса Венеры — самой северной точки Таити-Нуи. Именно здесь когда-то подошёл к новой земле «Долфин» капитана Уоллиса. А позже капитан Кук устроил на длинном низком мысе обсерваторию, чтобы наблюдать прохождение Венеры по солнечному диску — от этого событие и место получили своё знаменитое название.

Далеко в глубине острова, за отвесными стенами долины, поднималась центральная гора Орохена — острая вершина вулканической породы высотой около семи тысяч футов. Её вершина уже была залита солнцем, а свет постепенно спускался вниз, выгоняя тени из долины и освещая зелёные предгорья и богатую прибрежную землю. Мне казалось, что ничего прекраснее я в жизни не видел. Всё побережье вокруг бухты Матаваи выглядело открытым, солнечным и гостеприимным.

Вход в бухту находился чуть больше чем в лиге от нас. К кораблю уже направлялось множество каноэ. Большинство было небольшими, на четыре-пять человек, с балансиром по левому борту и высокой кормой, загнутой почти полукругом. Среди них было несколько двойных каноэ, каждое на тридцать и более человек. Островитяне приближались очень быстро. Гребцы делали по несколько коротких быстрых гребков с одной стороны, а затем по команде человека на корме разом переносили вёсла на другую. Когда первые лодки подошли ближе, раздались крики:

— Тайо? Перитане? Рима? То есть:

— Друг? Англичанин? Лима?

Последним словом они спрашивали, не испанский ли это корабль из Перу.

— Тайо! — крикнул Блай, знавший несколько таитянских слов. — Тайо! Перитане!

В следующую секунду первые островитяне уже перелезали через борт. Так я впервые увидел вблизи народ, о котором столько читал. Большинство прибывших были мужчинами — высокими, красивыми, сильными, со светлой медно-коричневой кожей. Они носили набедренные одеяния из узорчатой ткани собственного изготовления, лёгкие плащи с бахромой, соединённые у горла, и коричневые тюрбаны. Некоторые были обнажены по пояс и обладали телосложением настоящих гигантов. Другие вместо тюрбанов носили маленькие шапочки из свежесплетённых кокосовых листьев, которые называли таумата.

Их лица, словно лица детей, мгновенно отражали каждое чувство. Они часто улыбались, и я с удивлением замечал необыкновенную белизну и правильность зубов. Женщин в то первое утро поднялось на борт немного. Все они принадлежали к простому сословию и по сравнению с мужчинами казались совсем невысокими. На них были длинные юбки из белой ткани и лёгкие накидки из того же материала, защищавшие плечи от солнца. Накидки оставляли правую руку свободной и немного напоминали римскую тогу.

Лица их выражали добродушие, мягкость и весёлость. Было нетрудно понять, почему столько европейских моряков прежде привязывались к девушкам, в которых, казалось, были соединены все приятные качества женского характера. Блай заранее приказал обращаться с островитянами как можно доброжелательнее, однако внимательно следить за ними из-за склонности простолюдинов к воровству.

Утренний ветер усиливался, и мы лавировали к входу в бухту левым галсом. На корабле стоял невообразимый шум. Не меньше сотни мужчин и, наверное, четверть этого числа женщин заполнили палубы, крича, смеясь, размахивая руками и оживлённо обращаясь к нам так, словно были совершенно уверены, что мы понимаем каждое их слово. Матросы настолько увлеклись гостями женского пола, что удержать их на постах оказалось непросто.

Наконец мы прошли узким проходом между западной оконечностью рифа перед мысом Венеры и затопленной скалой, известной как банка «Долфин», на которой когда-то едва не погиб корабль Уоллиса. В девять часов утра «Баунти» бросил якорь в бухте Матаваи на глубине тринадцати саженей. С берега сразу же двинулась новая огромная толпа в каноэ. Однако какое-то время ни один человек высокого положения на борт не поднимался.

Я шутил с несколькими девушками, которым раздал мелкие подарки, когда слуга Блая сообщил, что капитан желает видеть меня внизу. Я застал его одного в каюте, склонившегося над картой бухты Матаваи.

— А, мистер Байам, — сказал он и указал на сундук. — Садитесь. Мне нужно с вами поговорить. Скорее всего, мы проведём здесь несколько месяцев, пока мистер Нельсон соберёт молодые хлебные деревья. Я освобождаю вас от дальнейшей корабельной службы, чтобы вы могли полностью заняться поручением моего доброго друга сэра Джозефа Бэнкса. Он сделал паузу.

— Я подумал и пришёл к выводу, что лучше всего вы справитесь с работой, если будете жить на берегу среди островитян. Теперь всё зависит от выбора вашего тайо, то есть друга. Советую не торопиться. Люди высокого положения на Таити, как и везде, не выставляют себя напоказ. Если по ошибке выберете друга из простого народа, работа сильно усложнится.

— Кажется, я понимаю, сэр.

— Именно. Не спешите. Проведите на берегу день или два, столько времени, сколько понадобится, и когда найдёте семью, которая вам понравится, сообщите мне. Я наведу справки об их положении. Как только выберете тайо, можете перевезти на берег сундук и письменные принадлежности. После этого я не намерен видеть вас чаще одного раза в неделю, когда будете докладывать о продвижении словаря. Он коротко, но дружелюбно кивнул.

Я понял, что разговор закончен, и поднялся на палубу. Фрайер жестом подозвал меня.

— Виделись с мистером Блаем? — крикнул он сквозь шум. — Вчера вечером он сообщил, что по прибытии сюда вас освободят от службы. Островитян бояться нечего. Можете выходить на берег, когда пожелаете. Своими вещами разрешено одаривать местных, но торговать нельзя. Вся торговля поручена мистеру Пековеру.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Насколько понимаю, вы должны составить словарь местного языка?

— Да, сэр. По просьбе сэра Джозефа Бэнкса.

— Достойное дело. Даже небольшое знание языка сильно поможет будущим морякам в этих водах. И повезло вам, мистер Байам! Действительно повезло. Завидую вам, честное слово.

В этот момент от борта отходило двойное каноэ, доставившее в подарок от какого-то местного вождя несколько прекрасных свиней. Мне не терпелось ступить на землю.

— Могу я уйти с ними, если они согласятся взять меня?

— Конечно. Окликните их.

Я подбежал к борту и крикнул человеку, стоявшему на корме одного из каноэ и явно распоряжавшемуся остальными. Когда он посмотрел на меня, я показал сначала на себя, потом на каноэ, потом на берег. Он понял мгновенно и выкрикнул приказ гребцам. Они дали задний ход, и высокая корма каноэ приблизилась к борту «Баунти», поднявшись почти до уровня фальшборта.

Я перелез через леер и скользнул вниз по полой кормовой части. Гребцы обернулись и с улыбками встретили меня радостным криком. Их старший выкрикнул команду. Два десятка вёсел одновременно вошли в воду. Каноэ устремилось к берегу. От холма Одного Дерева до мыса Венеры тянулся примерно на полторы мили изогнутый пляж из чёрного вулканического песка. Мы направлялись к его середине. У берега сильно бил прибой.

Когда каноэ подошло к линии волн, человек на корме соседнего судна схватил тяжёлое рулевое весло и крикнул что-то гребцам. Те сразу перестали грести, пропуская несколько волн. На берегу нас ждала плотная толпа островитян. Вдруг рулевой рядом со мной закричал и крепче перехватил весло:

— А хоэ! Тейе то аре рахи! «Гребите! Вот большая волна!»

Эти слова я запомнил, потому что потом слышал их множество раз. Гребцы одновременно навалились на вёсла, тоже крича. Огромная волна подняла нас высоко и понесла к берегу. Рулевой удерживал каноэ кормой к волне, напрягая руки так, что мышцы вздувались под кожей. Мы пронеслись далеко на песок. Десяток людей на берегу тут же ухватился за каноэ, не давая обратной волне утащить его назад.

Я выпрыгнул, когда вода отступила, и поднялся выше линии прибоя. Тем временем под судно подкладывали катки, и двойное каноэ с криками и смехом вытаскивали к длинному навесу с соломенной крышей. Через мгновение меня окружила такая плотная толпа, что стало трудно дышать. Но люди держались удивительно добродушно и вежливо — такой толпы, пожалуй, не встретишь в Англии. Каждый стремился приветствовать меня и показать радость от моего появления.

Шум стоял оглушительный: все говорили и кричали одновременно. Маленькие дети с яркими тёмными глазами цеплялись за юбки матерей и смотрели на меня настороженно. Их родители проталкивались вперёд, чтобы пожать мне руку. Позднее я с удивлением узнал, что рукопожатие было у таитян очень древней формой приветствия. И вдруг всё стихло так же внезапно, как началось. Люди почтительно расступились. Ко мне шёл высокий мужчина средних лет, державшийся с естественной уверенностью человека, привыкшего к власти. По толпе прошёл шёпот: