Чарльз Нордхофф – Мятеж на «Баунти» (страница 13)

Все две недели в бухте прошли в ссорах и раздражении. Перселл сидел в кандалах. Фрайер и Блай почти перестали разговаривать из-за подозрений штурмана, что капитан нажился на снабжении корабля. А незадолго до отплытия Неда Янга, одного из мичманов, привязали к пушке на квартердеке и дали ему дюжину ударов верёвочным концом. Янг отправился на малом катере с тремя людьми искать моллюсков, крабов и любую пищу для больных, живших в палатке на берегу. Они ушли в сторону мыса Фредерик-Генри и вернулись только после наступления темноты. Янг доложил, что Дик Скиннер, один из опытных матросов и корабельный цирюльник, ушёл в лес и исчез.

— Скиннер заметил дуплистое дерево, — объяснял он Блаю, — вокруг которого было много пчёл, и решил, что там есть мёд. Попросил разрешения выкурить пчёл, сказав, что в молодости занимался пчеловодством. Я разрешил, поскольку подумал, что вы, сэр, будете рады добыче для больных. Через час или два, загрузив катер моллюсками, мы вернулись к дереву. Костёр ещё тлел, но Скиннера нигде не было. Мы бродили по лесу и кричали до темноты, однако, к сожалению, не нашли и следа.

Я случайно знал, что в тот самый день Блай требовал цирюльника к себе и страшно рассердился, узнав, что тот ушёл с Янгом. Теперь, когда человек ещё и пропал, капитан был вне себя.

— Чёрт бы побрал вас и всех мичманов! — заорал он. — Вы все одинаковы! Если бы вы нашли этот мёд, то сожрали бы его на месте! Где, чёрт возьми, Скиннер? Немедленно садитесь в катер и возвращайтесь туда, где видели его в последний раз. И на этот раз привезите его обратно!

Янг был уже взрослым мужчиной. От слов капитана он покраснел, но почтительно коснулся шляпы и немедленно собрал людей. Они вернулись только на следующее утро, проведя почти сутки без пищи. На этот раз Скиннер был с ними. Он ушёл искать другое дерево с мёдом и заблудился в густом лесу. Блай нервно ходил по квартердеку, пока катер подходил к кораблю. Он принадлежал к тем людям, которые долго носят обиду в себе, пока она не разрастается до размеров, совершенно несоразмерных причине. Стоило Янгу ступить на палубу, как капитан взорвался.

— Ко мне, мистер Янг! Я научу вас исполнять обязанности, а не развлекаться по лесам. Мистер Моррисон!

— Да, сэр!

— Идите сюда и привяжите мистера Янга к той пушке. Дюжину ударов верёвочным концом.

Янг был офицером корабля и числился джентльменом; гордый, бесстрашный человек хорошего происхождения. Формально капитан имел право наказать его, однако публичная порка офицера такого положения была почти неслыханным случаем. Моррисон даже открыл рот от удивления. Он подчинился с таким явным нежеланием, что Блай тут же угрожающе крикнул:

— Живее, мистер Моррисон! Я за вами наблюдаю!

Я не стану описывать порку Янга. Не стану рассказывать и о том, как Скиннеру двумя дюжинами ударов изрезали спину. Достаточно сказать: с того дня Янг стал другим человеком. Он исполнял обязанности молча и угрюмо и избегал остальных мичманов. Много позже он сказал мне, что, сложись события иначе, после возвращения в Англию он намеревался оставить флот и потребовать от Блая ответа уже не как подчинённый от капитана, а как мужчина от мужчины.

4 сентября, при прекрасном свежем северо-западном ветре, мы снялись с якоря и вышли из Адвенчер-Бей. Семь недель спустя, после спокойного перехода, который сделали мучительным вспышка цинги и постоянный голод, я увидел свой первый остров Южных морей.

Мы набрали нужную долготу в высоких южных широтах, а затем, войдя в пассаты, долго шли на север правым галсом. Теперь мы были глубоко в тропиках и близко к земле. Над кораблём парили фрегаты с длинными раздвоенными хвостами, похожими на раскрывающиеся и закрывающиеся ножницы. Косяки летучих рыб вспархивали из-под форштевня, скользили над водой и снова падали в море, словно россыпь картечи.

Море было того бледно-бирюзового цвета, который встречается лишь в тропиках, а под облаками местами переходило в фиолетовый. Длинный тихоокеанский вал с востока разбивался о лабиринт низких коралловых островов — огромную цепь едва выступающих из воды земель, которую местные жители называют Паумоту. И «Баунти» шёл теперь по спокойному морю. В тот день я был свободен от вахты и разбирал вещи, которые по совету сэра Джозефа Бэнкса приобрёл для обмена с таитянами.

Гвозди, напильники и рыболовные крючки пользовались большим спросом, как и дешёвые украшения для женщин и девушек. Мать дала мне пятьдесят фунтов на эти покупки, а сэр Джозеф добавил ещё столько же, посоветовав не скупиться.

— Никогда не забывайте, — сказал он мне, — что в Южных морях семь смертных грехов соединяются в один. И этот один — скупость.

Я хорошо запомнил совет. Теперь, осматривая свои запасы подарков, чувствовал, что сто фунтов потрачены не зря. С детства я любил рыбную ловлю, поэтому купил множество крючков всех размеров — лучших, какие только можно было найти. Половину морского сундука занимали другие товары: мотки латунной проволоки, дешёвые кольца, браслеты и ожерелья; напильники, ножницы, бритвы, разные зеркальца и дюжина гравированных портретов короля Георга, которые раздобыл для меня сэр Джозеф.

А в самом углу сундука, подальше от любопытных глаз товарищей, лежала обитая бархатом коробочка с Мейден-Лейн. В ней были браслет и ожерелье с необычным плетёным узором, напоминавшим морской сезень. Я был романтичным юношей и, конечно, мечтал о какой-нибудь прекрасной дикарке, которая окажет мне благосклонность. Теперь, оглядываясь назад через длинную вереницу лет, я улыбаюсь простоте того мальчика. Но отдал бы всю приобретённую тяжёлым трудом житейскую мудрость за возможность хотя бы на час вернуть настроение тех дней юности. Я уже убрал коробочку обратно, когда услышал резкий, звонкий голос Блая. Его каюта находилась всего в пятнадцати футах от меня.

— Мистер Фрайер! Будьте добры зайти ко мне.

— Да, сэр.

Подслушивать я не собирался, но уйти, оставив открытый сундук, тоже не мог.

— Завтра или послезавтра, — сказал Блай, — мы бросим якорь в бухте Матаваи. Я приказал мистеру Сэмюэлу составить опись оставшихся запасов, и это позволило ему подсчитать, сколько провизии уже израсходовано. Взгляните на эту книгу. Здесь требуется ваша подпись.

Последовало долгое молчание. Наконец заговорил Фрайер.

— Я не могу это подписать, сэр.

— Не можете? Что вы хотите сказать?

— Писарь ошибается, мистер Блай. Столько говядины и свинины не выдавалось.

— Вы ошибаетесь! — раздражённо ответил капитан. — Я знаю, что было принято на борт и что осталось. Мистер Сэмюэл прав.

— Я не могу подписать, сэр.

— И почему, чёрт возьми? Всё, что сделал писарь, сделано по моему приказу. Подписывайте немедленно! Чёрт побери, я не самый терпеливый человек на свете.

— Не могу, — упрямо повторил Фрайер, и в его голосе уже слышался гнев. — Совесть не позволяет, сэр.

— Можете! — заорал Блай. — И более того — подпишете!

Он с топотом поднялся по трапу на палубу.

— Мистер Кристиан! — услышал я. — Немедленно собрать всю команду! Приказ засвистели и прокричали вперёд.

Когда мы собрались, капитан, весь красный от ярости, снял шляпу и прочитал Военно-морские статьи. Затем вперёд вышел Сэмюэл с книгой, пером и чернилами.

— Ну, сэр! — приказал Блай Фрайеру. — Подписывайте.

Воцарилась мёртвая тишина. Штурман нехотя взял перо.

— Мистер Блай, — сказал он, с трудом сдерживая себя, — команда засвидетельствует, что я подписываю только по вашему прямому приказу. Но прошу помнить, сэр: к этому вопросу ещё могут вернуться впоследствии.

И в этот самый момент с фор-марса раздался долгий крик:

— Земля!

Глава V

Таити

Этой ночью на «Баунти» почти никто не спал. Корабль лежал в штиле примерно в лиге от устья большой долины Папеноо, а слабый береговой ветер спускался с гор и приносил запах земли и растительности. Мы жадно вдыхали его после долгих месяцев в море: аромат незнакомых цветов, дым костров и, сильнее всего, запах самой земли — сладчайший для моряка.

Больные цингой словно оживали от одного этого воздуха. Апатия исчезала; они оживлённо говорили о фруктах, которые надеялись попробовать на следующий день, и жаждали их так, как умирающий от жажды мечтает о воде. Незадолго до заката мы увидели Эймео — небольшой высокий остров к западу от Таити, примерно в четырёх лигах. Солнце скрылось за его зубчатыми вершинами, а следом за ним в море опустился тонкий золотой серп молодой луны.

В этих широтах сумерки почти отсутствуют. Казалось, прошло лишь несколько минут — и над нами уже сияли звёзды. Одна яркая планета низко на западе проложила по воде дрожащую дорожку света. Южнее были видны Крест и Магеллановы Облака, а также созвездия, незнакомые жителю Северного полушария, — тёплые, золотистые и словно совсем близкие на чёрном небе. Из каюты хирурга доносилась отрывистая песня: Старый Вакх снова пировал с Пековером. Все остальные, кажется, были на палубе.

Вдоль берега мерцали бесчисленные факелы. Островитяне ловили рыбу или переходили от одного дома к другому вдоль пляжа. Матросы стояли у фальшбортов и на палубных балках, тихо разговаривая и вглядываясь в тёмную массу земли. В ту ночь словно изменилось настроение всего корабля. Все прежние обиды и недовольство на время исчезли, уступив место спокойному ожиданию и счастливой мысли о том, что принесёт завтрашний день. Даже Блай был необычно приветлив. Он ходил по палубе с Кристианом, и время от времени до меня долетали обрывки его разговора: